на работе! На полчаса раньше!
С чувством глубочайшего удовлетворения все начали расходиться по домам.
До первого переулка мы с Альмой дошли вместе, потом она свернула налево, а я на право и побрела дальше одна.
На Дестину уже обрушилась серая ночь, и улицы опустели. Те, кто дежурил — добросовестно несли вахту, а те, кому повезло отдыхать — уже спали. Только один раз мне на пути попался патрульный — молодой парень с глазами, цвета северного льда. Маг.
— И кто это у нас тут бродит? — спросил он грозно, но в глазах смешинки плясали.
— Это я, — просто улыбнулась, подходя ближе к нему.
— Чего тебе не спится?
— По делам ходила, — произнесла загадочно. Стоило только вспомнить сюрприз, который мы приготовили для Яры, тотчас хотелось поделиться своей радостью с остальными, но я сдержалась — мистер Розвел строго-настрого запретил рассказывать о наших проделках.
— Давай провожу.
— Не надо. Тут осталось-то полторы улицы, — беспечно отмахнулась от него. Уж чего-чего, а темноты я не боялась.
— Добежишь?
— Добегу, — уверенно кивнула и, помахав ему рукой, поспешила домой.
Интересно, Хельм уже пришел или только под утро явится?
Чтобы не делать крюк, я решила срезать путь и пройти не через площадь, как это делала обычно, а дворами, через район целителей. Проскочила в узкий проход между двумя одноэтажными домами и знакомыми улочками поспешила домой, еще не догадываясь чем закончится эта ночная прогулка.
Когда из ближайшего окна раздался приглушенный мужской смех, я сбилась с шага, остановилась и прислушалась. Что-то кольнуло, дрогнуло где-то под коленками. Смех повторился — густой, низкий, с теми самыми бархатными нотками… По спине холодной волной мурашек прокатилось узнавание. Это же...
— Хельм! — раздался визгливый наигранно возмущенный женский голос, подтверждая мою догадку.
Ноги приросли к земле, я замерла, превратившись в каменное изваяние, и могла даже рукой пошевелить.
Это что за дежурство такое? В чужом доме, ночью…с женщиной?
Смех повторился. Кому-то сейчас было очень весело, чего не скажешь обо мне.
Надо уходить, пока не заметили, но вместо этого я, задерживая дыхание и боясь даже пикнуть, подступила ближе к окну, из которого лился приглушенный свет, и осторожно заглянула внутрь. Сердце грохотало так громко, что оставалось только удивляться, как его не слышит парочка, устроившаяся в широком кресле.
Хельм сидел, привалившись к спинке, а на коленях, лицом к нему устроилась Марьяна, в одной коротенькой ночной сорочке, ничего не скрывающей от посторонних взглядов. Рубашка на джине была небрежно расстегнула, и лекарка, ничуть не смущаясь, водила пальцем по широкой груди, в то время как его руки сминали девичью талию. Они были так заняты друг другом, что не заметили, как я тихой тенью скользнула от окна. Отступила во мрак, попятилась и, едва не споткнувшись, юркнула за угол дома.
В груди так давило, что не вдохнуть. Больно. Словно мильган оплел меня своими щупальцами и рвет тело в клочья. Зато теперь я поняла, и причину частых дежурств, и о какой жалости говорила Марьяна в бане, и почему я его не интересовала.
На глаза навернулись слезы. Дикие, злые, полные обиды и ревности.
Я развернулась, подхватила подол и со всех ног побежала домой, мечтая оказаться как можно дальше от этого проклятого окна, и парочки, которой нет до меня никакого дела.
Ворвавшись в комнату, я плюхнулась на кровать, ткнулась лицом в подушку и заревела. Громко, в голос, с всхлипами и завываниями.
Столько лет прожила, и даже не догадывалась, что может быть так больно из-за другого человека.
Мне хотелось кричать, что он гад, сволочь, мерзавец… Но ведь это не так…
Хельм никогда ничего мне не обещал, не пудрил мозги, да и вообще вел себя максимально отстраненно, так что даже при огромном желании нельзя в его отношении ко мне нельзя было найти ничего личного и предосудительного, никаких намеков или обещаний.
Тогда почему душу нестерпимо крутило от разочарования и душило чувство, будто меня предали?
Глава 9
Этой ночью сон не желал принимать меня в свои спасительные объятия. Темная душная дрема подступала, но раз за разом я вываливалась из нее в реальность, потому что память рисовала одну и ту же картинку — Хельм на кресле, и Марьяна у него на руках.
Мне было плохо. Внутри одновременно бушевало пламя и завывал лютый холод. Душа стонала, дрожала, покрывалась мелкими трещинами, грозя разлететься на осколки, и собственное бессилие придавливало к кровати.
Его смех все так же звучал в ушах, вспарывая на живую, впивая острыми иглами. Со мной он так никогда не смеялся — приглушенно, по-особенному, с бархатными переливами, проникновенно до дрожи. Так не смеются с невольницами, к которым нет интереса. Такой смех предназначен только для того, кто подобрался ближе, кто сидит на коленях и водит пальчиком по обнаженной груди.
Когда внизу тихо скрипнула дверь и на лестнице раздались знакомые шаги, мое бедное сердце забилось так, что стало страшно как бы не разбилось. Я боялась, что стоит ему только войти, и он сразу все поймет, догадается о моих чувствах. Как тогда смотреть ему в глаза? Как дальше жить под одной крышей?
Дверь открылась, и в комнату ворвался приглушенный свет из коридора. Высокая смоляная тень скользнула по стене, после чего снова стало темно. Ни жива, ни мертва я прислушивалась к тому, как он тихо ходит по комнате, раздевается, тяжело опускается на кровать. Не прошло и пяти минут, как с его стороны донеслось размеренное дыхание. Заснул. Устал, бедняга…
Не мудрено после такого-то дежурства. Совсем себя не бережет.
Мне почему-то казалось, что в нашу скромную обитель нагло ворвался чужой запах, сочный, ядовито-сладкий, с нотками горечи.
Я задыхалась, а в голове пульсировала только одна мысль: ему плевать. Я не вызываю у него интереса. Я не вызываю у него ничего…
Ничего кроме жалости и желания накормить.
Чтобы не зарыдать, закусила край подушки, зажмурилась, всеми силами пытаясь спрятать свою никчемную ревность.
Я действительно жалкая…
Утром, едва за окном забрезжил блеклый рассвет я скатилась с кровати и начала поспешно собираться на кухню. Лучше туда придти на час раньше и ждать на лестнице, под дверью, чем сидеть в одной комнате с Хельмом. Дурная ночь не смягчила моей боли, наоборот разожгла ее до такой степени, что теперь каждый вдох удавался через силу. Я все думала, думала, думала, представляла сколько таких «дежурств» у него было, как он
