После Сталинградской битвы наши войска начали вытеснять противника, и нас из резерва направили в Курскую область, где дислоцировали под ст. Поныри. Наш полк находился там для того, чтобы прикрывать станцию и размещенные около нее войска. И вот два месяца мы только и делали, что слушали немецкие передачи по большому громкоговорителю. Они передавали, представьте себе, даже мою фамилию, кто там командир батареи, кто помполит, всё. Знали о нас очень многое. Часто «Катюшу» для нас играли. Боевых действий в этот период не было. Но перед Курской битвой произошел такой случай: по небу идут неизвестные самолеты, мы открыли огонь и сбили один самолет. Приходим туда, чтобы составить акт о подбитом самолете, как оттуда вылезает летчик и начинает орать:
– … вашу мать, куда вы бьете?!
Оказывается, это были переданные нам по ленд-лизу американские самолеты «Дуглас». А у нас силуэтов не было, мы и стреляли. Я сразу в отказ пошел:
– Да я даже и не стрелял.
А что я должен был сказать?! Самолет-то сбили, хорошо еще, что летчик в живых остался. Он нас матом хорошо отлаял. Но вообще нам всегда для опознания давали силуэты самолетов и шум мотора, а по этому самолету ничего не дали.
И вот уже 5 июля утром идет радиограмма: «Подготовиться к артиллерийскому огню по сигналу «катюши». В 2.00, ночью, артиллерия по заранее определенным точкам открыла огонь, а она стояла очень плотно, через каждые 150–200 м большие гаубицы, мы их прикрывали. Часа два шла подготовка. Затем где-то часов в шесть пошли немецкие бомбардировщики, как туча, их были сотни. Мы начали стрелять по ним, все батареи бьют, у нас были трассирующие снаряды, через каждые несколько снарядов идет трассирующий. И моя батарея во время этого боя сбила несколько «Фокке-Вульфов» и «Мессершмиттов». У нас были силуэты самолетов, теперь мы только после опознавания их расстреливали. Потом немецкие самолеты в бреющем полете начали на наши позиции бросать бомбы и из крупнокалиберных пулеметов расстреливать. В результате в моей батарее все 4 орудия вышли из строя, из 74 человек личного состава в живых осталось 15. Из 4 офицеров остались я и мой командир взвода связи Синицкий Арон Зелихович. Вы знаете, трупы некуда было девать, вокруг большая рожь горит, день превратился в ночь, ничего не видно. Потом на наши позиции пошли прорвавшиеся танки, я отдал приказ: «В укрытие». Тогда заранее блиндажи специальные были вырыты, мы в них попрятались, и начали танки нас утюжить. Но, слава Великому Аллаху, танки прошли, мы все остались в блиндажах и выжили. Потом стало тихо, немцы ушли от нас вперед, мы вылезли, и я одному сержанту приказал:
– Иди узнай, где мы находимся, что с нами случилось?
Он пошел, через некоторое время возвращается:
– Товарищ старший лейтенант, мы в тылу врага!
– Как в тылу врага?!
– Вот так, фронт от нас уже в 10–12 километрах.
Мы с Синицким думаем, что будем делать. А что делать, непонятно. Тогда я предложил Синицкому:
– Давай снимем с убитых немецких солдат форму, переоденемся в нее, но, если нас спросят, разговаривать только ты будешь. И внутреннюю форму, нашу, не будем снимать, только накинем сверху немецкую.
Комсостав 4-й батареи 1362-го зенитного артиллерийского полка. Садрединов Р.З. второй слева. Киев, 1943 год
Синицкий хорошо знал немецкий язык. Солдаты собрали окровавленную немецкую форму, все переоделись. И мы пошли через немецкие позиции; они на нас не обращают внимания. А я думаю, если разоблачат, сразу расстреляют, кто тебя там будет спрашивать. Уже линия фронта, по трассирующим огням думаем, что уже нейтральная зона. Ночью ее переходим, и нам сразу:
– Руки вверх!
Мы поднимаем руки, радуемся, что это наши солдаты. На радостях начинаем говорить им что-то, а они:
– Ах, так вы, сволочи, власовцы. Вы еще на русском языке говорите!
– Вы что, мы русские солдаты, – я им отвечаю.
– Ну, нет, не проведете, – говорят и начали нас бить. Меня несколько раз ударили, солдат моих сильно избили. Я им кричу:
– Я командир 4-й зенитной батареи 1362-го зенитно-артиллерийского полка. Где наша 25-я зенитная дивизия? – Тут они успокоились, задумались и отвечают:
– Действительно, недалеко здесь эта дивизия стоит.
– Давай нас отведи, где у вас начальник штаба!
Отвели нас в землянку, там сидит майор, спрашивает у меня:
– А кого вы знаете?
– Ну начальника штаба полка Елового.
Меня по телефону с ним связывают, он очень удивился:
– Садрединов, ты жив?!
– Жив и здоров, слушай, но орудий нет, нас осталось 15 человек.
– Ну что делать, давайте к нам.
Нас отправили в полк, начали заново формировать 4-ю батарею, мы же вынесли знамя, и поэтому часть сохранилась. И в это время как раз начались тяжелые танковые бои, немцы впервые использовали против нас тяжелые «фердинанды» и «тигры». Столько было у ст. Поныри танковых боев, все горело, и машины, и люди. Мимо нас проносили столько раненых и обгоревших танкистов, вспомнить страшно. За то, что я вывел 15 человек из окружения, меня наградили медалью «За отвагу», это тогда была очень серьезная награда.
Потом уже после 13-го числа нас заново сформировали, наши войска пошли дальше, моя батарея прикрывала тяжелые артиллерийские полки РГК. Наша батарея обычно прикрывала один артполк.
В корпусе генерала Свободы. Слева Садрединов Р.З. Киев, осень 1943 года
Освободили Белгород, Орел, пошли освобождать города Украины. Но, начиная с 1943 г., наша авиация стала действовать более интенсивно и успешнее сражаться с немецкими самолетами. Как раз в это время появился наш самый лучший самолет Ил-2, который немцы прозвали «Черная смерть». Этот самолет летал на высоте всего 200 м, а на зенитных орудиях сделать расчет на 200 м невозможно, потому что пока ты его делаешь, они спокойно могли уже отбомбиться. Наша дивизия считалась резервом главного командования, и поэтому, хотя мы числились в 4-м Украинском фронте, нас перебросили в 38-ю армию 1-го Белорусского фронта, в составе которой мы приняли участие в освобождении Киева. С 4 на 5 ноября мы форсировали Днепр, мосты были взорваны, поэтому переправлялись по понтонному мосту, наш полк должен был идти в сторону Киева. Когда моя батарея начала переправляться, сначала все шло успешно, но когда до берега осталось совсем недалеко, метров 50–60, немецкий самолет нас разбомбил, понтонный мост был разрушен, одно орудие ушло на дно реки. Кое-кто из ребят тоже утонул, а я сидел в своей машине, американской «додж три четверти», успел открыть в воде двери, потому и выплыл. Холодно, мы в шинелях, у меня планшетка, «ППШ». Мы еле-еле добрались до берега, холодно, мерзко. Подходит к нам одна старушка:
