Но Мозинсон со мной «рассчитался». Под Большим Токмаком, на Украине, он вдруг заладил: «Надень каску, надень каску», а я ее почти никогда не носил. Но послушался его и надел. И почти сразу взрыв снаряда, и большой кусок кирпича попадает мне прямо в голову… Целую неделю я приходил в себя в медсанбате, а ведь если бы каску не надел, то сразу хана… Вот как это можно назвать?
– Роль случайности была большой?
– Сразу, например, вспоминается, как погиб командир батареи 120-мм минометов. На марше с повозки упал чей-то автомат, раздалась очередь, и его наповал… Ну что это?.. Или в Венгрии был такой случай: мы возвращались на передовую из штаба с совещания. На повозке помимо меня была медсестра Ася и ездовой. И тут совсем рядом с нами дорогу перебегают немцы, которые стремились вырваться из окружения. Хватаюсь за пистолет, раз – осечка, два – осечка, смотрю, а у меня ни одного патрона. Я до сих пор не понимаю, куда делись патроны, кто их вытащил? Ведь я всегда за этим следил, знал, что у меня есть оружие, а тут…
– Чего вы боялись на фронте, что было самое страшное?
– Больше всего я боялся попасть в плен и для себя решил, что последний патрон оставлю себе… А так, конечно, самое страшное – это атака. Особенно под Москвой, когда еще ходил в них простым солдатом. Словами очень сложно передать, как тяжело было оторваться от земли и пойти вперед…
– Что-то запомнилось за границей?
– Чистота, и как она соблюдается. Можно сказать, что у них выработана ответственность за чистоту, каждый следит за своим участком, и получается очень хороший результат. Запомнилось, что не было воровства, где ты оставишь свои вещи, там их и найдешь, что у них было все строго распланировано, даже ели они не сколько хотели, а как у них было рассчитано.
– Удавалось пообщаться с местным населением?
– В Венгрии нас как-то отвели на отдых. Я помылся, и хозяин дома пригласил меня к столу. Оказалось, что он был у нас в плену в первую мировую, потом участвовал в революции, поэтому вполне сносно говорил по-русски. Он был очень радушен, рассказывал, где бывал в России. Я смотрел, как он спокойно ест маленькие перчики, и тоже решил попробовать, но даже представить не мог, что они могут быть настолько острыми… Я закашлялся, у меня брызнули слезы, но, конечно, все это перевели в шутку, посмеялись.
Там же в Венгрии, в Кишкунхалаше, почти все местные жители удрали, но в одном доме оставалась одна старуха, видимо, ее не могли взять с собой. Она была уже совсем слепая, ходить не могла, ее просто положили на кровать и подложили ей подушки. Наши солдаты, увидев, в каком она положении, начали совать ей в руки хлеб, но она взяла одного за руку и начала ощупывать его голову, представляете, она верила пропаганде, что у советских людей есть рога… Дня два она не ела, а потом мой ездовой Полищук начал кормить ее буквально с ложечки… Дважды в день он ее кормил, наверное, и в туалет ее относил, и что вы думаете? Когда мы уходили, то она заплакала… А он рядом с ней положил много кусочков хлеба. Вот такие мы были оккупанты…
О случаях, чтобы в спину нашим солдатам стреляли, я не слышал. В Австрии продуктов не хватало, так нам отдали приказ, чтобы наши кухни готовили еду и для австрийцев, из них собирались целые очереди.
– Бывали случаи мародерства, насилия?
– По мелочи солдаты что могли забрать? Материю на портянки, патефон или аккордеон из брошенных домов. Из серьезного был один случай: в Венгрии как-то солдаты забрали в одном хозяйстве свинью, так хозяин пожаловался, и старшего из них, старшину, разжаловали. Там же, в Венгрии, в одном хозяйстве мои солдаты по приказу Мозинсона убили корову, видите ли, ему печенки захотелось. Я его спрашиваю: «Ты что делаешь? Хочешь, чтобы тебя расстреляли?» – но никто не донес, и никого не наказали. А женщины… Кто этим делом увлекался, очень боялись подцепить у них какую-нибудь заразу, но многие все равно заболели, а один из наших самых боевых офицеров умудрился даже дважды перебо-леть.
– Посылки домой посылали?
– Уже после войны всего один раз, да и то благодаря моему старшине Соколову. Он увидел, что я этим делом совсем не интересуюсь, и занялся сам, собрал моим сестрам посылку с шелковыми отрезами для платьев.
– Говорят, старшие офицеры злоупотребляли «сбором трофеев».
– Я лично такого не видел, и мне даже сложно представить, чтобы наш командир полка этим занимался. Что могло быть? Мы, например, на Балатоне проходили разрушенный кожевенный завод. Наши хозслужбы подсуетились, набрали там кожи, и потом всем офицерам дивизии пошили хромовые сапоги, ну некоторым еще и на плащи хватило. А когда мы в Австрии пленили три эсэсовские механизированные дивизии, то нам досталась вся их техника. Мне старшина моей роты Саша Соколов «организовал» «Опель-капитан». Я его даже пригнал в Союз, а уже в Унгенах поменял его на мотоцикл, на нем было удобнее ездить на охоту. А потом один из наших офицеров демобилизовался и, не спрашивая, просто уехал на моем мотоцикле…
Что еще? Шинель себе пошил «генеральскую», из очень хорошего венгерского материала. И когда мы стояли в Дебрецене, то я вспомнил просьбу моего дяди привезти из-за границы коньяк. Попросил Соколова найти мне коньяк. Он взял машину, уехал и привез-таки мне целый ящик коньяка, но оказалось, что добыл он его аж в Болгарии. Но мои сослуживцы узнали про коньяк, и постепенно весь он пошел в дело, только одну бутылку получилось сохранить. В 45-м мне дали маленький отпуск, удалось съездить домой, и я подарил-таки бутылку коньяка своему дяде, хотя он о той своей просьбе 24 июня 41-го года и не помнил уже…
– Кто у вас был ординарцем?
– Вначале был осетин Кибизов, о нем у меня сохранились самые лучшие воспоминания. Но его тяжело ранило, оторвало ногу на Кошницком плацдарме. А потом ординарцем у меня был Иван Трофимович Дикий. Очень хороший и добросовестный солдат и человек, ему тогда было лет под сорок. У него была тяжелая судьба, он ведь в Крыму попал в плен, причем какая-то местная жительница дала ему цивильную одежду, но крымские татары схватили его и выдали немцам… В плену он был в Румынии, работал в частном хозяйстве. Он мне даже рассказывал истории, как он там выживал. Именно Дикий вынес меня раненого из последнего боя. У нас с ним была незабываемая встреча в Кишиневе, в 1985 году. Они с дочкой без предупреждения приехали ко мне в гости, а на следующий день было 23 февраля, и я выступал на торжественном собрании в своем институте. Я рассказал о том бое, как меня ранило, как меня вытащили, тишина была в зале… И потом добавил: «Этот человек сегодня находится в этом зале». Зал буквально взорвался, встал, был гром аплодисментов, Дикого даже посадили в президиум…
