— О! Вы правы, — соглашается профессор, присмотревшись, — У вас поэтический взгляд на вещи.
На симпозиуме я говорила о значении женщины в японской культуре. Заканчиваю я так: «Возможно я скажу крамольную для современного японца мысль. Япония гордится своим феноменальным чувством коллективизма настолько, что считает за грех проявления индивидуальности. Между тем, индивидуализм — это крайность. Однообразие и единомыслие хороши на производстве, на поле брани, но есть области человеческого бытия, где творческая неповторимость — благо и счастье нации. Японцы должны вспомнить о времени, когда творчество подчеркивало уникальность каждого отдельного человека. Соревнования в поэтическом творчестве дали миру удивительные стихотворные шедевры. Так было в средневековой Японии, нашедшей золотую середину меж двух крайностей. В природе заложено, что мужчины стремятся все унифицировать, а женщина всегда живет, мечтая стать самой красивой, самой модной, самой обаятельной, а значит не похожей на других. Читая жемчужины женского творчества, такие, как «Сказание о принце Гэнзи», «Записки у изголовья» и чудесные хокку японских поэтесс, хочется сказать: какое счастье, что они не загубили в себе индивидуальность и не лишили нас наслаждения их гением. Стоит подумать стране, вырастившей в средние века такую плеяду талантливых женщин и в двадцатом веке поразившей мир своим экономическим чудом, не поразить ли мир снова блистательным расцветом женского творчества, дав ему благодатную почву!»
Отклик на мои слова ошеломил меня. Меня пригласили на телевидение, журналисты атаковали просьбами дать интервью. Неожиданно для себя я вдруг оказалась в центре внимания. Результатом этого было то, что меня разыскал Сергей. Удивительно, но мы очень хорошо поговорили. Прошло больше четырех лет с нашей последней встречи. Когда он не заражен эгоизмом, то и раньше был полон обаяния, сейчас же ему хотелось произвести впечатление на меня. Но я думаю еще, что он просто стал взрослее и разумнее. Наговорив мне кучу комплиментов по поводу книги, которую он читал в японском переводе, он откровенно рассказал о своей неудачной женитьбе. Его жена, настоявшая на браке из карьерных соображений, оказалась женщиной жесткой и властной. Принимая во внимание, что она не любила Сергея, ему было очень тяжело.
— А ты, Лиза, ты счастлива? Я очень раскаиваюсь, что принес тебе столько зла, — признается он и добавляет в раскаянии: — Ах, если бы можно было начать все сначала.
Я так расчувствовалась, что слегка пожаловалась на ревность Ива.
— Ну, я его понимаю. Ты сейчас выглядишь роскошно. Сколько тебе сейчас? Можешь смело называть свой возраст, выглядишь ты года на 22 — 23.
— Мне только что исполнилось 28. Я желаю тебе счастья, или по крайней мере удачи, Сережа.
Я возвращаюсь в Лугано и некоторое время опять все идет отлично. Мы пишем с Ивом новый роман, все время вместе, много гуляем в горах и я уже начинаю надеяться, что черная полоса прошла и дальше нам будет спокойно вдвоем. Эту идиллию застает Сара. Мило побеседовав с нами на отвлеченные темы, осведомившись у Ива, почему я не смогла приехать в Лондон и спокойно выслушав ответ, Сара просит меня показать магазины, чтобы купить сувениры приятельницам. Как она и предполагала, ни один мужчина не вызовется добровольно сопровождать женщину в такой поход. Когда мы едем вниз в долину, в город, Сара расспрашивает меня о нашей жизни последнее время, но я машу рукой и рассказываю о Коле.
— Поздравляю, девочка моя, ты становишься взрослой и начинаешь смотреть правде в глаза. Что же теперь? — но когда я начинаю говорить о своей вине перед Ивом, Сара хватается за голову, — Нет, я тебя перехвалила. Знаешь, что самое страшное в твоем муже? Он не даст тебе свободно работать. Он попытается контролировать даже твои мысли. Мне знаком такой тип ревнивцев. Они интеллектуалы и переживают измену их взглядам и мыслям острее, чем адюльтер. Я советую тебе не доводить до этого, уйди от него сразу.
— Я не могу. Я должна расплатиться за то, что легкомысленно вышла за него замуж. Он меня любит.
— А ты любишь другого. Ты насилуешь себя.
— Сара, я не насилую себя. Я законченная шлюха, Ив мне доставляет столько же наслаждения, сколько и я ему.
— Столько же, сколько и другой?
— Нет! Там ведь совсем другое. Там наслаждается моя душа.
— Бетси, — Сара тоже так меня зовет, — как только ты решишься уйти, дай мне знать. Я помогу тебе, у меня большие связи.
— Если я уйду, я постараюсь вернуться домой и быть рядом с Колей.
— Это реально?
— Я не знаю! — растерянно отвечаю я, — Боже, я никогда не думала об этом с практической стороны!
— Ну так подумай. И выясни все заранее.
Я даю Саре английский вариант своей новой книги. Сара обещает напечатать ее в Англии независимо от наших издательств. Быстро пробежав несколько глав, она восклицает:
— Это замечательно! То, о чем я всегда мечтала. Бетси, у тебя талант не только филолога, но и писателя. Попробуй написать свой роман, только свой и не конъюнктурный. Пусть это будет попытка анализа женских чувств и потребностей души и тела. У тебя это получится отлично.
— Ну ладно, хватит говорить обо мне, — перевожу я разговор, — Что твое последнее увлечение? И расскажи о своей работе.
Мы начинаем увлеченно сплетничать обо всем. Когда я с Сарой, я не замечаю, что она старше меня почти на десять лет. И врут те, кто говорит о сдержанных и чопорных англичанках. Сара очень похожа на русских женщин темпераментом, открытостью, веселым нравом. Даже ее круглое веснушчатое лицо очень напоминает тип русской женщины, тот, который у нас называют деревенским. Ее отлично можно представить кормящей кур или достающей воду из колодца. Но я знаю, что она профессионал высокого класса и за консультации по психологии берет очень высокие гонорары.
Мы много гуляем по окрестностям, иногда к нам присоединяется Ив и мы устраиваем пикник. Тогда я наблюдаю, как Сара начинает задавать ему невинные на первый взгляд вопросы, или обсуждает с ним сюжеты его романов. Я чувствую, что диагноз свой она уже поставила. На прощание она еще раз советует мне не затягивать этот брак. Я не слушаюсь ее, о чем потом очень жалею.
Я начинаю обдумывать роман, тему которого мне предложила Сара. Я так и назову его: «Попытка анализа женской души, блуждающей в потёмках». Но когда я сажусь за письменный стол, Ив интересуется, что я собираюсь писать, и, услышав о моих планах, начинает отговаривать, убеждая, что это никого не интересует. Это длится не один день, наконец он выдвигает последний аргумент:
