Да, в пространстве он расположен как надо. Отлично расположен! Прекрасно передан полет, вернее, свободное его парение. Хотя нет, вот одно слабое место – загнутый передний край. Совершенно непонятно, зачем художник нарисовал его опущенным, ведь из-за него ощущение разрезанного движением ковра воздуха, ощущение обтекаемости, полета теряется. Может быть, он так сделал, чтобы не изображать слишком тусклую, как бы смазанную изнанку ковра? Может быть, хотел показать, что ковер был на самом деле яркий, словно самоцветный? Что ж, тогда задумка ему удалась – ковер и правда выглядит ярким, даже, пожалуй, чрезмерно каким-то… избыточно-бухарским, что ли. Нет, к подбору красок вопросов нет, они великолепно сочетаются и так далее, и все же неожиданно загнутый угол ковра ослабляет ощущение волшебства. Лучше бы художник, наоборот, побольше внимания уделил тому, что невольно все равно привлекает взгляд зрителя: узорам на изнанке.
Насколько Алена понимает в коврах-самолетах, они должны были взлетать и двигаться в воздухе с помощью какой-то волшебной силы. Но нигде, ни в одной из сказок не говорится о приказах, отдаваемых ковру. Во всяком случае, сколько Алена ни напрягала сейчас память, вспомнить подобного она не смогла. То есть герой мог ковру сказать: «Неси меня в тридевятое царство, в тридесятое государство!» – но конкретные пароли, кодовые слова, волшебные слова не упоминаются. Не подразумевается никакого «сезама» или хотя бы «сим-сима». Значит, логически рассуждая, вся сила – в узорах ковра. Именно они состоят из чародейных знаков, которые и обеспечивают движение: подъем, полет, посадку. Знаки должны сопрягать в формулу некое волшебство. Интересно, думал ли об этом Васнецов, подбирал ли он узоры особенным образом или нарисовал буквально что в голову пришло, случайный набор фигур и линий?
Вообще-то Алена слышала, что Виктор Васнецов был скрупулезный художник-историк (один портрет Ивана Грозного чего стоит!), однако изнанка ковра-самолета ее не слишком впечатлила. Что-то там вроде драконьей пасти посредине. Причем явно с китайским уклоном рисунок, в том смысле, что напоминает те драконьи маски, которые мастерят китайцы для своих карнавалов. Дракон, собственно, символизирует полет, так что с данной стороны все вроде бы правильно… С боков головы-маски изображены извивающиеся драконьи тела, хотя и с такими малехонькими крылышками, что вряд ли их обладатели способны летать. Какие-то недоразвитые дракончики. В углах ковра видится уже нечто более славянское – как бы схематичные изображения птиц. Такие рисунки часто встречаются на старинных русских вышивках. Ну, птицы всяко означают полет… Красный ромб у края ковра плохо различим. Может быть, он что-то значит, а может быть, и нет. Вообще-то он похож на громадную, плоскую такую, летучую мышь с длинными лапами в виде таких же «птичьих» узоров, которые расположены в углах ковра. Забавный рисунок. Очень напоминает формой параплан. Но это, конечно, современные ассоциации, а что имел в виду Васнецов…
А кстати, интересно, что имел в виду Васнецов? Существует какая-нибудь литература по данному поводу? Алена с удовольствием прочитала бы о значении изображенных на изнанке фигур… Пожалуй, можно у Рыбакова поискать, в его труде «Язычество древних славян»…
Ох ты! Академик Рыбаков, «Язычество древних славян», маленький немолодой человек по имени Николай Дмитриевич, взявший книгу у Алексея Стахеева… печальная насмешка Гали насчет матери, которая «на старости лет» (!) вдруг стала читать сказки… Уж не о ковре ли самолете читала сказки Лариса Стахеева? Уж не ей ли принадлежала книга академика Рыбакова? Может быть, она тоже пыталась разгадать смысл изображенных на васнецовском ковре знаков?
Хм, что ж, вполне возможно. Другое дело, что это отнюдь не свело ее с ума.
А вот ее мужа…
Но что произошло с Алексеем, почему его так заклинило на картине Васнецова? Неужели и правда отношение жены к «Ковру-самолету» оказало на него необъяснимое, патологическое воздействие? Так это или не так? А может быть, Алексей обуреваем страстью Герострата по отношению совершенно к другой картине?!
Но при чем тогда совы? Почему он именно о совах говорил в бреду? И Рыбаков, и сказки… Наверняка тут не случайное совпадение!
А может быть, Лариса не просто так сказки читала, не просто так изучала славянскую символику по книге Рыбакова? Может быть, она хотела какую-нибудь научную работу написать? И остались заготовки для нее? Хорошо бы добраться до них, почитать! Очень любопытно!
Но это нереально, нереально. С Алексеем – полный финиш, судя по всему. И Алена ведь уже решила покончить с его делом.
Решила покончить? Не факт, между прочим. И не из-за прекрасных Алексеевых глаз. Алене вдруг стала интересна – по-настоящему интересна – вся эта история. Только теперь в ней по-настоящему появилась какая-то загадка – пусть не детективная, а фантастическая. Дракон в душе нашей писательницы просто-таки крылышками затрепыхал от удовольствия! Надо узнать у Алексея, не оставила ли Лариса каких-то записей о «Ковре-самолете»… а заодно таким ненавязчивым образом напомнить ему о своем существовании (вдруг заодно в нем пробудится и воспоминание об очень даже немалой денежке, которую надо отдать практичной Деве).
Алена сунула было руку в сумку, чтобы достать телефон, как вдруг вспомнила объявление – в музее запрет на звонки. Да ладно, если нельзя, но очень хочется, значит, можно! Главное, чтобы не увидел никто, не услышал…
Она воровато оглянулась – и поняла, что позвонить не удастся: свидетели есть-таки. Около окна стояла та самая изможденная женщина, которую она чуть раньше видела внизу. Майя – так называли ее музейные дамы. Она сняла свой черный плащ, но все равно осталась в черном: длинная юбка, жакет, водолазка, колготки, туфли – все угольно-черное. Даже бижутерия была мрачного, тяжелого, черно-серебряного оттенка. Глухая чернота женщине не шла, делала ее лицо еще бледнее, старила его.
Майя стояла, сунув руки в карманы жакета, ссутулившись, словно ей было холодно, и угрюмо смотрела… на «Ковер-самолет». Она молчала, думала о чем-то, да так напряженно, что Алене почудилось, будто она слышит ток ее мыслей! Словно бы волны набегают на берег – довольно бурные такие мыслительные волны.
«Черная одежда и молчаливость придают каждой женщине умный вид», – вспомнила Алена замечательное выражение Ницше. И с трудом сдержала ехидную усмешку. Впрочем, совсем скрыть ее не удалось – какой-то звучок все же прорвался на волю. Майя его услышала и обратила рассеянный взгляд на Алену, которую до сей минуты вроде бы не замечала: очень уж удивленными стали ее глаза, когда она обнаружила рядом с собой присутствие кого-то постороннего!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
