– Но ведь ваша коллекция формировалась очень давно, самое раннее – в начале двадцатого века, если не ошибаюсь. Какие тогда могли быть подделки? Это вроде бы веяние нашего времени…
– На самом деле коллекция сложилась гораздо раньше. Это ведь один из старейших в России общедоступных музеев. Основали его по решению Городской думы в 1894 году, а открыли для посетителей в июне 1896-го. В Нижнем Новгороде как раз открылась Всероссийская художественно-промышленная выставка, ее почтили своим присутствием Николай II и Александра Федоровна, они были и в числе первых посетителей музея. Правда, тогда фонд был совсем небольшой и вполне умещался в Дмитриевской башне Кремля. Потом находился в здании Дворянского собрания, в бывших особняках известных меценатов Рукавишникова и Сироткина, теперь вот – здесь, в бывшем доме военного губернатора… Так вот о подделках. В это слово автоматически вкладывается криминальный смысл. А ведь раньше было как? В каждой титулованной семье – графской, княжеской – обязательно должно было присутствовать изображение императорской особы и лиц государевой фамилии. Но где же на всех напасешься авторских работ того же Гроота, к примеру? Были мастерские, где делались прилежные копии. Так что может статься, наша Екатерина – всего лишь ученическая копия. Другое дело – авторские повторения, они ценились почти так же высоко, как оригиналы. Разве такие полотна можно считать подделками, фальшаками, как сейчас говорят?
– Какое замечательное слово! – восхитилась Алена. – Вот об этом подробнее расскажите, пожалуйста. Я раньше слышала, будто главное – холст найти того времени, к которому будет относиться подделываемая картина, ну и как-то внешне ее состарить: покоробить, лак сделать тусклым и трещинами покрыть, чтобы не сиял и не сверкал…
– Да-да, – кивнула Майя. – Картину подвергают совершенно варварскому чередованию охлаждения и нагревания: то держат над плитой, то выставляют на холод. Этот метод в обиходе называется так же варварски: «балкон – тепло – балкон». После такой обработки краски и лак картины темнеют. Кракелюры, то есть трещинки на холсте, появляются после того, как готовое полотно сворачивают трубочкой или, наоборот, растягивают и проводят обратной стороной по грубому краю стола. Люди, искушенные в подделках, затем покрывают фальшаки специальным лаком с люминофором, чтобы лак светился во время просвечивания ультрафиолетом. Смысл в том, что старые лаки в ультрафиолетовом излучении светятся, а современные – нет. Но на самом деле, я уверена, нет ни одной подделки, которую невозможно разгадать. Если всерьез задаться такой целью, конечно. Вот вы говорили – старый холст…
Алена кивнула, улыбаясь во весь рот, до того ей было приятно смотреть на оживленную, ожившую Майю, а уж слушать-то ее…
«Может, мне злополучную девицу из нового романа сделать реставратором? – мелькнула у нашей писательницы конструктивная мысль. – Этаким совершенно гениальным реставратором-экспертом. И, к примеру, потенциальный жених будет стремиться ее прикончить, так как только она может разгадать, что он подделал… Что? Картину Васнецова «Ковер-самолет»? Нет, что-то нужно придумать…»
– Да, старый холст. Но как его раздобыть? – сказала Алена. – Я читала, будто нужно купить картину того времени, в котором жил художник, чью работу он собирается подделать…
– «Он»? – изумилась Майя. – Кто «он»?
«Потенциальный жених!» – чуть не брякнула Алена, да вовремя одумалась:
– Поддельщик, конечно. Злодейский обманщик. Фальшивокартинник, или как их там называют…
– Вообще-то практически любая картина, перешедшая столетний рубеж, уже считается большей или меньшей ценностью, так что неизвестно, следует ли идти на такие жертвы ради подделки сомнительного качества, – усмехнулась Майя. – Но предположим, он раздобыл нелепейшую мазню, которую не жаль соскрести ножом и выбросить. И сделал это. И теперь собирается на очищенном холсте представить публике подделку… Чью? Какого художника?
– Да вон хоть Шишкина! – предположила Алена. – Или Васнецова. Вон того. – И она махнула рукой на «Ковер-самолет».
Майя посмотрела на нее так странно… Она смотрела и молчала. И живость, румянец, свет постепенно покидали ее лицо. Погасли глаза. Перед Аленой опять стояла больная, бледная, измученная и… чем-то очень испуганная женщина.
– Извините, – проговорила Майя сдавленно, – я как-то… я совершенно забыла, что меня ждет директор. Заговорилась с вами, и… Извините.
– Нет, это вы меня извините, – пробормотала изумленная Алена. – Я в вас тут вцепилась, заговорила вас…
«Да что случилось-то?!» – едва не выкрикнула она вслух. Но удержалась-таки – честное слово, с трудом!
Майя слабо, одними губами, улыбнулась и, резко повернувшись, пошла к двери. И тут раздалась музыка.
Алена мигом насторожилась. Это была мелодия танго, аргентинского танго – совершенно уникальная по красоте мелодия Пьяцоллы из его музыки к фильму «Танго… Гардель в изгнании». Она была хорошо аранжирована, хорошо исполнялась, однако одна и та же тема вступления, тот же томительный бандонеон, сопровождаемый искусным свистом, отзвучав, заиграл снова и снова… и до Алены наконец дошло, что это звучит сигнал сотового телефона. Конечно, на электронно-бездушные перекаты обычных мобильных мелодий это мало походило, и все же… точно, мобильник! Кто тот злодей и нарушитель правил, который не выключил телефон в музее? Это, слава Господу нашему Иисусу Христу, не Алена: ее телефон звонит совершенно электронно, да еще прищелкивает. У него очень будоражащая музыкальная композиция, но не танго, нет, не танго – при всей своей любви к танго Алена сочла бы сущим кощунством сделать его мелодией мобильника! Тогда, получается, звон раздается из простенькой черной сумки Майи? Почему же она подозрительно, сердито таращится на Алену? И не она одна, кстати! Вот прибежала из другого зала хранительница, поджала и без того тонкие, бледные губы, вонзила в Алену тощий указующий перст:
– У нас строгие правила! Вы должны были прочесть внизу объявление: сотовыми телефонами в музее пользоваться нельзя, их необходимо выключить!
Алена демонстративно расстегнула сумку и достала свою любименькую «Nokia», дисплей которой был непроглядно темен, поскольку находился в состоянии глубокого покоя, и сообщила:
– Прошу прощения, мой телефон не выключен, конечно, но и не звонит.
Хранительница недоверчиво посмотрела на Алену, на ее телефон, потом растерянно повернулась к Майе:
– Майя Алексеевна, извините, но это, кажется, у вас…
– Да нет, не может быть, – пробормотала Майя. – Это не мой звонок…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
