class="p1">— Как проще всего добраться? Сама не смогу, прямой дороги не знаю, — оглядела я коллег.
— Сейчас найдём извозчика, — кивнул Василий, подхватил тулуп и выбежал.
Вернулся через несколько минут, я как раз оделась, и сказал, что меня ждут.
Меня и впрямь ждал извозчик — правда, с санями, а не с каким не с экипажем. Ну, как есть. И добирались изрядное время — пока до берега, пока по льду, а там ещё и на горку нужно было взобраться. Ничего, осмотрюсь, запомню место, и в следующий раз уже доберусь сама. А пока я сунула извозчику рубль, поблагодарила и пошла в ворота.
Местная амбулатория, судя по вывеске, работала с утра и до обеда, так что огромной очереди на приём я не увидела. Но всё равно вошла внутрь, и спросила у женщины, которая мыла пол, где найти какого-нибудь врача, любого.
— А вон там, по коридору, дверь раскрыта, — показала та.
За раскрытой дверью я увидела кабинет, в нём беседовали двое мужчин.
— Добрый день, я Филиппова из магической управы, мне сказали, что меня ждут.
— Ольга Дмитриевна? Весьма, весьма приятно, здравствуйте, — тот, что был постарше, поклонился. — Я Резников, здешний врач. Вообще у нас тут отделение для хроников, чтобы дышали, значит, сосновым хорошим воздухом, но и обитатели Глазковского предместья приходят лечиться. А ещё и станция, понимаете ли, и работники железной дороги тоже приходят.
Так и оказалось — накануне привезли двоих жителей Глазково, пострадавших в трактирной драке. Обоих спасти не удалось, потому что дрались не только кулаками, а ещё и нож у кого-то был, оба скончались, и по правилам требовался посмертный допрос. Что ж, дело такое, нужное. Я расспросила обоих — отвечали, как миленькие, и зачем их накануне в трактир понесло, и из-за чего сцепились, и кто там ещё был, и кто ещё пострадал. Прямо сказать, мне так много и не нужно было, но — записала, потом оформила заключения, как полагается, и отбыла домой, потому что уже вполне так смеркалось.
Дома нашла мир и спокойствие. За столом на кухне при свете неярких магических огней сидели обе мои хозяйки, Варфоломей и Алёшка. Неспешно пили чай, а Надежда рассказывала какие-то новости. Я поздоровалась, пошла к себе переодеться из рабочего, а когда вернулась, то сначала прислушалась.
— Так Леночку-то эту нашли тут совсем близёхонько, от нас два дома до Арсенальной, а потом на той стороне ещё один дом — а возле него она и лежала, сердешная, а я ж её видала вот совсем недавно, третьего дня, что ли.
— Это что ль та, которая в трактире мужиков искала? — поджала губы Лукерья. — Ну так доходилась, в таком деле долго не живут, особенно в городе. А ты зачем с ней водилась? — и глянула на Надежду так суровенько.
— Жалела я её. У меня-то хоть есть, где жить, и что поесть, и родня вся, и ты вот тут, и те, что в Тельме остались, и служба не тяжёлая. А у ней как мамка с тятькой померли, так и не было никого.
— Что ж она в люди-то не пошла? — сощурилась Лукерья.
И тут я вмешалась.
— А в люди никто не возьмёт без рекомендаций, — покачала я головой. — Знаю, проходила всё это, уж полтора года тому. И если бы не случай, тоже не известно ещё, что бы со мной было сейчас.
Это уже после того, как я у Софьи послужила, меня были готовы брать в другие дома, даже и выбор был, помнится. А теперь я и вовсе барышня с жалованьем за непростую работу.
— И что же, помогли вам? — глянула на меня Лукерья.
— Доктор Зимин помог, порекомендовал. А потом оказалось, что я маг редкой направленности, и Матвей Мироныч отправил меня учиться, чтобы я выучилась и вернулась.
Подумала, что о Софье Людвиговне и её кончине говорить не следует.
— И хорошо, что вернулась, что там делать, в той Москве? — подмигнул мне Варфоломей. — А с девицей-то гулящей что стряслось?
Надежда обрадовалась — снова все смотрели на неё.
— Так её ж чудище заморское сожрало.
Какое ещё чудище? Я, видимо, так смотрела, что все заметили.
— Чем-то ты, Наденька, нашу Ольгу Дмитриевну-то поразила в самые печёнки, — сказал Варфоломей.
— И что за чудище, позвольте узнать? — спросила я, усаживаясь за стол.
Надежда тут же поставила передо мной тарелку жареной на сале картошки, да с традиционными огурчиками и капустой. И хлеб свежий с маслом. И горячий чай, да с плюшками — пальчики оближешь, в общем. Я ела да нахваливала, да поглядывала на Надежду, которая несколько смутилась от вопроса, но потом воспрянула духом и спросила, на моё удивление, Лукерью.
— Помнишь, тёть Луш, у нас дома ещё тогда был случай, когда везли такое чудище по железке в Россию, из-за моря далёкого да ажно до самой Москвы, и оно на станции клетку перегрызло, вырвалось и сбежало, и потом жандармы умаялись его ловить?
— Вспомнила тоже, это ж когда было! — отмахнулась Лукерья.
— Нет уж, рассказывайте, — я отдала Надежде пустую тарелку.- Потому что мы тут, понимаете ли, голову ломаем, кто да что, а у вас, оказывается, есть ответ?
— Наверное, Надежда Николаевна сама наблюдала то чудище? Или его жертв? — вкрадчиво спросил Алёшка.
Явно у барина своего манер набрался, паразит. А Наденька-то наша Николаевна вспыхнула, как тот маков цвет, и заговорила.
— Так ейными жертвами-то потом ещё две али три зимы детей пугали, чтобы ну, на улице-то не бегали затемно, домой шли, так и говорили — чудище заморское загрызёт. И так загрызёт, что ни кровиночки в тебе не останется. Будешь, значит, лежать, весь холодный-холодный, и позовут тебя — а ты не отзовёшься, и солнышка не увидишь, и только молиться за тебя и останется. Ну а кому захочется, чтобы за него только молиться осталось?
— И кого загрызло то чудище? — нужно же знать.
— Так троих загрызло, и двое были здоровые мужики, отбились бы запросто, если бы это был человек! А то ж чудище, сила-то евонная нечеловечья, от неё никак не отобьёшься, это все знают.
— А третий?
— А третий был третья, Василиса Лаптева, от полюбовничка ночью бежала и попалась. Загрызли — и всё. А опосля те, кто вёз то чудище,
