– Браво! Именно так вы и сказали тогда, и с той же интонацией… «Итак, нужен, во-первых, болван. Но, как вы догадались, очень знатный болван, это во-вторых».
– Еще легче, как вы сами знаете…
– Естественно, помешанный на Эросе, – фонтанировал Бомарше. – И, конечно, он, как и все при дворе, должен быть влюблен в королеву и готов на все, чтобы ее завоевать. А она… хотелось бы, чтобы она его… скажем, недолюбливала. От этого его страсть только распалится. И еще одно обстоятельство… – Тут Бомарше остановился и торжествующе произнес: – Чтобы он был красив и даже чем-то похож на… – Бомарше засмеялся и посмотрел на Ферзена. – Да, так я сказал тогда: он должен быть похож на вас, чтобы обществу легче было поверить в интригу, которую я в тот миг уже придумал. И что ответили вы на эти предложения, маркиз?
Маркиз смущенно молчал.
– Фигаро, текст маркиза, который опять решил все забыть. – И, обратившись к графу, неотступно глядевшему на мадемуазель де О. Бомарше прибавил: – Прелесть моей пьесы, граф, в том, что в ней нет ни единой реплики, выдуманной мною. Итак, Фигаро, что же сказал тогда маркиз?
Фигаро углубился в рукопись:
– «Вам нужен смельчак».
– То бишь развратник, – усмехнулся Бомарше.
– «Вы обратились по адресу. Я знаю всех смельчаков в Париже», – продолжал читать Фигаро текст маркиза.
– После чего, – перебил его Бомарше, – мы добрых пару часов перебирали бесконечный список развратных глупцов при дворе. Многие могли бы претендовать… И вдруг маркиз закричал… Фигаро! Текст маркиза!
– «Проклятье! Как же я забыл самого смелого из смельчаков?! Кардинал де Роган – друг моего дядюшки прелата. Болван отменнейший, но при этом так красив! И так часто бывает теперь с принцами церкви – не отстает от принцев крови… Ремарка: «Здесь маркиз стал воистину вдохновенным, и речь его полилась, как стихи…» О «petite maison» кардинала близ таможни Вожирар слагают легенды. Там на стенах выпуклые фигуры демонстрируют все виды наслаждений, и дамы в лорнет рассматривают их… прежде чем перейти в спальню повторять эти картины. За ужином в домике кардинала приглашенные женщины сидят непременно нагие… причем дамы из общества – голые, но в масках, а шлюхи – без. Ибо кардинал придумал галантный девиз: «Дамы из общества обязаны сохранять элегантность в неприличии и чувство достоинства в разврате». Он все-таки у нас Высокопреосвященство и, следовательно, моралист… Мне рассказала о многих его проделках участница кардинальских вечеров – дешевая уличная шлюха. Так что многие удачные фантазии в моих сочинениях – не более чем пересказ сценок в гостеприимном домике Его Высокопреосвященства… Пирушки с музыкой он сделал обычными и в избранных монастырях. Юные монашки были посвящены красавцем-прелатом во все таинства, изображенные на стенах его домика, и могли бы так изнурить вас путешествием в «страну Нежности», что вам уже нечего было бы делать в «стране Наслаждения»… Кстати, когда он прибыл в Вену, его дворец называли «гаванью Питеры»… такой рой шлюх туда слетелся! Это заставило мать Марии Антуанетты, скучную старую ханжу, беспощадно преследовавшую разврат в Вене, изгнать кардинала из своей столицы. Так что Антуанетта, как верная дочь, ненавидит его». Бомарше зааплодировал.
– «Браво! Вы подлинный соавтор. И герой, и героиня, предложенные вами, превосходны. Браво, мой друг! Я принимаю кардинала де Рогана в главные действующие лица. Знаю – этот не подведет! Бомарше как создатель обязан наперед знать, как будут вести себя действующие лица в придуманной им интриге… в его пьесе Жизни… А теперь, маркиз, я хочу немного побеседовать с молчаливой мадемуазель де О. Вы можете вернуться в свою келью в Бастилии». – Засмеявшись, Бомарше добавил: – Если бы вы видели тогда свое лицо!
– Вы меня не поняли тогда, – заговорил маркиз. – Точнее, поняли в пределах пошлой банальности. Для меня ревность – лишь доказательство глупой относительности наших понятий. К примеру, есть племена, у которых в понятие гостеприимства входит предлагать гостям свою жену, как чашечку кофе, и где достоинства женщины определяются количеством любовников. За то же самое, как известно, в Европе женщину презирают, а в какой-нибудь Персии убивают. Так что испытывать ревность смешно для мыслящего… Да, мадемуазель де О. мне бесконечно желанна. Но я отнюдь не буду против, если она по выгоде или по сладострастию будет с вами. Я назову это «милым непостоянством», на которое я плюю. Главное, чтобы после она возвращалась ко мне… Но если после она не вернется – вот это я назову «коварной неверностью» и буду страдать…Так что я желаю вам получить максимум удовольствия друг от друга. Однако я хотел бы, чтобы потом она не забывала своего верного старого друга. Но я боюсь, что после встречи с нею вы с вашими обычными предрассудками станете препятствовать нашим встречам. Нашим пылким встречам… И ведь так оно и было, жалкий вы человек!
Бомарше промолчал и сказал мадемуазель:
– Читаем следующую сцену.
Он поднялся и вступил в маленькую комнатку.
Мадемуазель засмеялась и поднялась навстречу. Они стояли друг против друга.
Бомарше молчал, а мадемуазель все смеялась.
И… опустила вишневую занавесь.
Теперь Бомарше и женщина были скрыты за занавесью. И оттуда глухо, будто из подземелья, зазвучал его голос:
– В это время я узнал, что в Трианоне готовится премьера моего «Цирюльника». Какие исполнители! Голова кружилась… Королева играет Розину, брат короля граф д'Артуа – Альмавиву… А Фигаро должен играть граф де Бодрей…
Слова Бомарше из-за занавеса прерывались счастливыми вскриками мадемуазель де О.
Наконец Бомарше, несколько покрасневший, появился из-за занавеса, церемонно ведя под руку мадемуазель.
Ферзен задыхался от ярости, и в который раз его рука смешно-нелепо искала эфес шпаги.
– Животное! Жирная старая свинья! – сказал граф, стараясь не глядеть на мадемуазель де О.
Он страдал.
– Я прощаю ваши оскорбления, ибо они рождены законным чувством негодования. А для вас, граф, хочу немедленно уточнить: в отличие от маркиза я старомоден и не допущу ничего непристойного – ни в своих сочинениях, ни в своем доме. Крики восторга, которые так артистично воспроизвела мадемуазель де О., были всего лишь иллюстрацией. Именно их издавала королева, примеряя очаровательный туалет Розины, изготовленный мадам Берте, – сказал Бомарше примирительно.
– Как она смеет… как смеет… – повторял бедный граф бессвязно.
– Смеет… что? – спросил Бомарше. – Быть так похожа на королеву?
И тогда мадемуазель де О. впервые открыла рот:
– У нас республика… на кого захочу, на того и буду похожа…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
