Мечников заметно осунулся, лицо его покрылось темным загаром. Борода и длинные волосы на голове выцвели на солнце и отливали красноватым оттенком. Добрые, внимательные глаза ласково смотрели на друга. Илья Ильич продолжал начатую мысль:
— Страсти продолжают накаляться. Гнусный еврейский погром в дни пасхи был явно подготовлен властями. Студенты волнуются, не прекращаются сходки в кухмистерской. Не так давно был исключен из университета талантливый студент Лев Карачунский за то, что он посмел самовластно разносить подписные листы для сбора пожертвований в пользу голодающих студентов. Студентам не разрешают собираться. Невинную пирушку, концерт, групповое чтение книги объявляют крамолой. И студенты вынуждены, вместо того чтобы спокойно посещать лекции, протестовать на сходках. Как же, дорогой Александр Онуфриевич, учить молодых людей зоологии? Ко мне и Ивану Михайловичу студенты идут за защитой от свирепых инспекторов, и не помочь им нельзя. Завтра сами увидите, с кем нам приходится здесь жить и работать.
На кафедре богословия университета служил старый протоиерей. Он не вмешивался в университетские дела, и все уважали корректного и умного священника. Свой пост батюшка покинул из-за преклонных лет, а на его место поступил молодой священник, решивший, что его призвание не только в преподавании богословия, но и в слежке за всем, что происходит в университете. Священнослужителю надлежит следить за тем, в какой мере преподавание наук соответствует православию. С такими намерениями ревнивый хранитель закона божьего отправился на первую лекцию Ковалевского. Каково же было его негодование, когда он услышал из уст нового профессора зоологии, что человеческий род находится в родстве с обезьянами! Новый профессор оказался еретиком, завзятым дарвинистом. Батюшка вскочил со своего места в аудитории и потребовал немедленного прекращения лекции. Смущенный Александр Онуфриевич не успел и оглянуться, как три студента вежливо взяли священника под локти и вывели из аудитории, уверяя, что батюшке стало дурно и нужно немедленно его отправить домой и уложить в постель.
Разбушевавшийся священник, оставшись в коридоре, кричал, шумел, угрожал доносом министру на профессора-еретика. Подоспевший Илья Ильич пытался успокоить батюшку тем, что «дарвиновской ересью» заражены все зоологи.
Вне службы друзья Мечникова обычно собирались по вечерам в доме профессора Умова, выдающегося русского физика. В автобиографических записках Ивана Михайловича Сеченова остался живой рассказ о кружке, группировавшемся вокруг Ильи Ильича Мечникова:
«Соединительным звеном — салоном кружка — стала квартира Умовых. Хозяин, кроме утонченной любезности, оказался завзятым хлебосолом; хозяйка представляла элемент сердечности; я имел значение еще не совсем состарившегося дядюшки, а душой кружка был Илья Ильич Мечников. Из всех молодых людей, которых я знавал, более увлекательного, чем молодой Илья Ильич, по подвижности ума, неистощимому остроумию и разностороннему образованию я не встречал в жизни…
Одной из утех кружка была его способность ловко подмечать комическую сторону в текущих событиях и смешные черты в характере лиц, с удивительным умением подражать их голосу, движениям и манере говорить. Кто из нас, одесситов того времени, может забыть, например, нарисованный им образ хромого астронома, как он в халате и ночном колпаке глядит через открытое окно своей спальни на звездное небо, делая, таким образом, астрономические наблюдения; или ботаника с павлиньим голосом, выкрикивающего с одушевлением и гордостью длинный ряд иностранных названий растительных пигментов.
Все это Мечников делал без малейшей злобы, не будучи нисколько насмешником…
Он был большой любитель музыки и умел напевать множество классических вещей; любил театр, но не любил ходить на трагедии, потому что неудержимо плакал… Жили мы тихо: утром — за делом в лаборатории, а вечером — большей частью в нашем салоне за дружеской беседой и нередко за картами…
Кружок наш составлял партию в университете лишь в следующем отношении: мы не искали ни деканства, ни ректорства, не старались пристроить своих родственников к университету и не ходили ни с жалобами, ни с просьбами о покровительстве к попечителю, чем занимались довольно многие в университете…»
Кружок Мечникова был заметным явлением в жизни Новороссийского университета, скажем более — в истории русской биологии третьей четверти прошлого века. Недаром за кружком неустанно наблюдала явная и тайная полиция. Существование кружка прекратилось лишь после того, как члены его постепенно были удалены из Одессы, а некоторые из них вынуждены покинуть родину.
Ольга Белокопытова и ее учитель
Илья Ильич по обыкновению напряженно работает в университете и дома. Днем — лекции и лаборатория, вечером и ночью — обработка того, что проделано за день в лаборатории. Под утро Илья Ильич ложился спать. Он засыпал не сразу, и не долго продолжался его отдых. Еще было темно, но уже просыпались жильцы большого дома. Выше этажом жила семья предводителя одесского дворянства Белокопытова. Кто-то назойливо стучал в потолок. Слышался топот ног. Илья Ильич просыпался с невыносимой головной болью. Каждое утро повторялась та же пытка.
Однажды, не выдержав шума, Илья Ильич поднялся к Белокопытовым. Глава семьи вышел к Мечникову и обещал устранить шум. В присутствии Ильи Ильича все дети были собраны за утренним чаем перед уходом в гимназию. Им объяснили, что нехорошо по утрам шуметь и нарушать покой профессора.
Через несколько дней в доме общих знакомых Илья Ильич опять встретился с семьей Белокопытовых. Он разговаривал с старшими дочерьми предводителя одесского дворянства, как давний знакомый. Мечников частенько из окна видел девушек, идущих в гимназию, и его смешили их смелые прыжки через большую лужу у дома.
Весеннее утро. По двору, среди кустов распускающейся сирени, шел Илья Ильич. На нем были высокие болотные сапоги, в руках он нес ведерко и сачок. По дороге Мечников встретил старшую дочь Белокопытовых — Ольгу. Она радостно приветствовала профессора:
Здравствуйте, Илья Ильич! Какие у вас страшные сапоги!
На охоту собрался. Вместо ружья — сачок, вместо ягдташа — ведро. У нас, зоологов, охота особенная.
А звери какие? — опросила, продолжая ласково улыбаться, Ольга.
Лягушки, головастики и прочая прелесть. Вас, наверное, они напугают больше волков и тигров. Лягушки и мышата — самые страшные звери для барышень. А у меня в комнате белых мышат — сотни! Целый зверинец! Они мои первые друзья и помощники в науке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
