– Да ну их, пра! В общем, ты же им показала, да? Своим родным? Надрала им задницу.
– Верно! – соглашалась Виктория, чувствуя, как отпускает сердце, как становится легче на душе. – Я в четырнадцать лет начала курить, а в шестнадцать уже ушла из дому.
– И не было страшно?
– Мне с товарищами было куда проще, легче и понятнее, чем дома, – призналась Виктория.
– Мне папа дал книжку Кнебель почитать. Ужасно интересно! Она была некрасивая, но ей сказали, уже не помню кто, кажется, Станиславский, что это хорошо: будет играть характерные роли, это куда интереснее, чем инженю.
– Ну у меня актерских задатков нет, – покачала головой Виктория.
Она все еще не одобряла профессии внука. Еще больше ей не нравилось, что Володя и Нелли таскают на съемки Полину.
* * *
После памятных съемок в отделившейся Литве Лина пришла к прабабушке и сказала, что больше не будет сниматься. Виктория давно уже перестала выходить из дому, не могла преодолеть подъем. Но она все еще бродила по квартире, бессмысленно шаркала шваброй по линолеумным полам, пыталась стирать пыль с корешков книг и тосковала страшно. Работы не стало. Правда, она злорадно наблюдала по телевизору, как мечется народ, как отшатывается от своих вчерашних кумиров и тоскует по советским порядкам, когда какой-никакой, а минимум жизнеобеспечения все же был.
В Эсэсэре я жила,Я за рубль сыта была, —
декламировала какая-то бабка, впрочем, много моложе Виктории, на коммунистическом митинге.
Виктории этот стишок запомнился. Но ей – вот незадача! – не нравились новые коммунисты. Положим, они ей еще со времен Брежнева не нравились и даже раньше, теперь-то уж можно себе сознаться, ей и Сталин никогда не нравился. Она считала его начетчиком и интриганом, но он хоть сумел сплотить народ и построить великую страну, а вот нынешние…
Виктория не вступила ни в КПРФ Зюганова, ни в Союз компартий Шенина, хотя ее звали и туда и сюда. Чувствовала себя неприкаянной, пребывала в подвешенном состоянии, как космонавт в невесомости. Это только со стороны кажется, что здорово вот так парить в пространстве. Виктории в свое время довелось беседовать с космонавтами, и они говорили, что от этого парения хочется поскорее избавиться, ухватиться за что-нибудь, прислониться к чему-нибудь. Ей не к чему стало прислоняться.
А тут еще Володя объявил, что собирается в Америку, как какая-нибудь асташовская внучка.
Шел девяносто девятый год.
– Дай мне умереть, – сказала ему Виктория, – а потом уже делай, что хочешь.
– Бабуль, – уговаривал ее Володя, – я же не эмигрирую. Остаюсь российским гражданином. Я еду работать…
– А что, здесь нельзя работать? – тут же вцепилась в него Виктория.
– Нет, бабуль, здесь нельзя. Здесь сейчас никто толком не работает. Нет денег, нет пленки, нет идей. А я еду под конкретный проект. Считай, что в командировку.
– Что за проект? – презрительно щурилась Виктория, стряхивая пепел в переполненное уже щербатое эмалированное блюдце, много лет служившее ей пепельницей. – Что за командировка? Кто тебя посылает?
На последний вопрос Володя предпочел не отвечать.
– В Штатах осело много русских. Есть пожилые люди, им никогда не выучить английский. Другие просто тоскуют, ностальгируют. Они смотрят русские фильмы по видео. Мы хотим эти фильмы оцифровать…
– Что значит «оцифровать»? Я этого вашего жаргона не понимаю.
– Это не жаргон, бабуль, это термин. Это техника, прогресс. – Полонский знал, что его бабушка уважает прогресс, хотя в личной жизни яростно цепляется за военный коммунизм. – Оцифровать – значит перевести с пленки на современные носители. Пленка воспламеняется, выцветает, портится, а цифре все это не грозит. Мы хотим убрать помехи, сделать качественное изображение, качественный звук…
– Чтобы отщепенцы, бежавшие от советской власти, могли ностальгировать с комфортом? – ядовито перебила его Виктория. – Что ж они отсюда уезжали, если им наши фильмы так нравятся?
– Ты же знаешь, бабуль, наши фильмы не имели никакого отношения к нашей жизни. Но у нас есть хорошие фильмы… по крайней мере были. Мы будем оцифровывать Эйзенштейна, Барнета, Пудовкина, Кулешова! Тарковского, Ромма, Шукшина, Рязанова, Авербаха! Это на века, понимаешь?
– Понимаю. Ты будешь обслуживать эмигрантов, а как же те, кто остался здесь?
– Они – в первую очередь. Я именно для них и буду стараться. Может, еще советская власть вернется? – лукаво подмигнул ей Володя, правда, не стал уточнять, что собирается поставлять свою продукцию в Россию не бесплатно. – Нам есть чем гордиться. У нас оцифровывать невозможно, – добавил он, предвосхищая следующий вопрос. – У нас такой техники нет. У американцев есть. Нашлись люди, готовые эту работу проделать. Там же тоже есть прогрессивные люди, бабуль.
Виктория молчала, щурилась сквозь дым. Вспоминала.
Володя стал клянчить у нее «декку» (так называли видеопроигрыватель) еще в начале 80-х. Пришлось купить. Сам процесс покупки показался ей отвратительным и позорным: покупать у спекулянтов сертификаты, идти в «Березку»… Сертификатами по цене два к одному их снабдила невестка Асташовой. Виктории было до того противно иметь дело с этой особой, что она чуть было не отказалась, но Володя ее уговорил. Он бредил кассетами, обменивался с приятелями, разыскивал по Москве какие-то редкие фильмы, смотрел вместе с Викторией.
Многие из этих американских фильмов тревожили и смущали Викторию, подрывали ее веру в правильность собственных представлений о мире. Вот взять хотя бы картину «Бонни и Клайд». Володя все твердил про «эпохальный», по его словам, кадр, где Фэй Данауэй сбегает с лестницы, а ее снимают снизу. Недаром фильм взял «Оскара» за операторскую работу! Но Виктория сочла, что это мерзость: как под юбку заглядывают. Ее поразило другое. Если американцы так критически изображают свою жизнь, значит… Ничего это не значит, одергивала себя Виктория. Но ей пришлось признать, что мы свою жизнь так критически изображать не умеем. Боимся. А они, стало быть, не боятся. Значит, уверены, что от правды их строй не рухнет.
Или, скажем, «Нечто», фильм, по которому Володя сходил с ума, «напряг», как он сам говорил, всю Москву, чтобы его достать. Виктория равнодушно отнеслась к ужасам и к спецэффектам, но вот идея героической гибели на морозе за Полярным кругом – тихой, стоической гибели, незаметной для человечества, которое никогда не узнает и не оценит этой жертвы, – произвела на нее сильное впечатление. Более сильное, чем «Семеро смелых».
– Пра, давай я к тебе переселюсь, – поддержала отца четырнадцатилетняя Лина. – А папа пусть едет. Я о тебе позабочусь. Тебе нельзя оставаться одной.
