– А алименты будет получать твоя бывшая? – недружелюбно спросила Виктория, не отвечая правнучке.
– Она с меня уже все получила разом, – ответил Полонский, не вдаваясь в подробности. – Иначе разрешения не давала. Да ты не волнуйся, бабуль, я вас с Линой без денег не оставлю.
– Ладно, делай как знаешь, – досадливо отмахнулась Виктория. – Но я хочу, чтобы моя квартира досталась Полине.
Она не желала называть правнучку Линой, считая это жеманством.
Лина и ее отец переглянулись и заулыбались. Они поняли друг друга без слов.
Каких трудов стоило Полонскому в свое время уговорить бабушку приватизировать квартиру! Одно это слово – «приватизировать» – вызывало у Виктории чуть ли не судороги.
– Мне эту квартиру государство дало! Мне ее партия дала! И если ты думаешь, что я буду ее «приватизировать»… – Презрительные кавычки явственно слышались в голосе Виктории. – Я вроде бы еще в своем уме, но напомни, запамятовала: когда это тебе сделали лоботомию?
– Того государства уже нет, – убеждал ее внук. – Той партии больше нет.
От этих слов становилось только хуже. Виктория не желала напоминаний, что того государства и той партии больше нет.
– Вот я умру, тогда и разбирайтесь. Мне будет уже все равно. Ничего не хочу знать, – твердила она.
Наконец он придумал ход.
– Бабуль, – сказал Полонский голосом провокатора из фильма о разведчиках, – вот ты подумай: ты хочешь, чтобы твоя квартира досталась Чубайсу?!
Этот довод добил Викторию. Она не желала что бы то ни было оставлять Чубайсу.
Внук сводил ее в БТИ, они уплатили двадцать пять рублей – сиреневую купюру из еще прежнего, привычного мира, которой вскоре предстояло исчезнуть вместе с этим миром, – и им выдали регистрационное удостоверение о том, что Полонская Виктория Ивановна является собственницей двухкомнатной квартиры такой-то площади, расположенной по такому-то адресу.
– Я могу завещать свою «приватизированную» квартиру правнучке? – надменно спросила Виктория.
– С приватизированной квартирой ты можешь делать что угодно. Продать, подарить, завещать… Я думаю, надо Лину сюда прописать. И завещание оформить надо, она же родственница не первой очереди.
Виктория уже не могла идти к нотариусу, но при ненавистной новой власти нотариусов развелось видимо-невидимо, и они стали оказывать услуги на дому. Недешево, но дело того стоило.
Нотариус посоветовал не завещание, а дарственную. Лину прописали к прабабушке, в четырнадцать лет она стала квартировладелицей. Она сдержала слово и переехала к прабабке, хотя в школу вставать приходилось очень рано: школа-то была на Котельнической.
– Ничего, – утешала Лина Викторию, – для меня специально трамвай проложили, очень удобно.
Через три года Виктория умерла.
Она стала совсем крошечной, ссохлась вся, напоминала насекомое в энтомологической коллекции, на обтянутом коричневым пергаментом лице отчетливо проступали кости черепа. Руки-ноги стали тонкие, как спички. Только черные глаза до конца горели неукротимым огнем.
В один нехороший день она не смогла встать утром с постели. Рот перекосился, слова не выговаривались. Лина поняла, что это инсульт, и вызвала «Скорую».
Врач попался хороший.
– Сердце удивительно здоровое, – сказал он, осмотрев больную. – Попадаются такие долгожители: у них еще с детства, с рождения запас здоровья заложен. Другая вода, другой воздух, еда другая… Но класть в больницу бесполезно, организм крайне изношен. В больнице могут подлечить, укрепляющие проколоть, поставить капельницу, но…
– Я ни за что не отдам прабабушку в больницу, – заявила Лина. – Доктор, а мы не можем с вами договориться частным образом? – При этом она опасливо покосилась на постель: что-то скажет на слова «частным образом» ее грозная прабабушка? Но Виктория промолчала, видимо, ей было уже все равно. А может, говорить не могла. – Все, что нужно… Уколы я сама могу делать, но капельницу… Я в вену не попаду.
Договорились частным образом. Врач с медсестрой приезжали через день, делали уколы, ставили капельницу. Вместо штатива пришлось использовать стремянку. Лина ее отмыла до стерильного состояния и на всякий случай задрапировала прокипяченной, проглаженной с двух сторон марлей. К ней и крепили мешок с лекарственным раствором.
Лина кормила прабабушку с ложечки простоквашей (Виктория не признавала йогуртов, как и всего заграничного), варила ей манную кашу на молоке. Достала очень удобное судно – плоское, под крестец, – врач даже позавидовал.
– По Интернету нашла, – сказала Лина уже в коридоре, провожая его к двери, чтобы Виктория, упаси бог, не услышала. – В канадской аптеке продается.
– Нашим больницам такие не по карману, – вздохнул врач.
– Я вам потом отдам, – пообещала Лина. – Его же можно простерилизовать?
– Конечно, можно, – подтвердил доктор. – Но вы не торопитесь. У нее хорошая динамика.
Виктория и вправду как будто пошла на поправку. Речь вернулась. Ей страшно хотелось курить, но Лина не давала. К счастью, все это происходило летом: в школу ходить не надо.
Лина, конечно, вызывала на подмогу Галюсю. Вместе они поднимали почти невесомое тело, обмывали, протирали, меняли постельное белье. У Виктории не было ни единого пролежня.
Так прошло два месяца. Однажды, когда Лина поправляла подушки после смены белья, Виктория поцеловала ее руку. Поцелуй пришелся выше запястья.
– Пра, ты чего? – смутилась Лина.
– Спасибо, что не отдала меня в больницу, – прохрипела Виктория.
– Да ты что, у меня и в мыслях не было!
В эту же ночь случился второй инсульт. Лина заметила утром, что рот опять перекошен и не закрывается. Позвонила врачу. Он смог приехать только к вечеру и констатировал, что она права.
– Она больше не ест, – пожаловалась Лина. – Я сую ложку в рот, а все обратно выливается. Колотый лед в рот кладу, чтоб не пересыхал.
– Это не самое страшное, – вздохнул врач. – У нее пропал глотательный рефлекс. Она обезвожена, сейчас я еще капельницу поставлю с физраствором.
– А что самое страшное? – спросила Лина опять в коридоре, чтобы Виктория не слышала.
– Может пропасть дыхательный рефлекс. Я пропишу кислород, но…
Дыхательный рефлекс пропал в ту же ночь. Это был третий и последний инсульт, освободивший мятежную душу Виктории Полонской от бренной земной оболочки. Лина встала страшно рано, часа в четыре утра – ее словно что-то толкнуло – и нашла прабабушку бездыханной. Черные глаза мертво смотрели на нее. Она их закрыла.
На похороны прилетел из Америки внук. Вместе с Линой Владимир Полонский проводил бабушку в последний путь. С ними поехала восьмидесятивосьмилетняя старуха-соседка. Нелли, разумеется, не поехала. Вот еще! Но она потребовала встречи с бывшим мужем и с дочерью. Ей хотелось знать, что станет с квартирой. Двухкомнатная квартира на Ордынке, можно сказать, с видом на Кремль – это же не шутки!
