— Могу я спросить, что вы собираетесь делать дальше?
Светка с улыбкой посматривала в мою сторону. Фрэнк, не глядя на меня, пожал плечами.
— Мне трудно сказать: если все пойдет нормально, то через два дня мы должны оформить наш брак…
— Много трудностей?
— Непредсказуемых, с чиновниками договориться просто, всегда можно уладить формальности.
— Тогда в чем же дело, Фрэнк?
— Лариса на днях заявила мне…
— Да, я сказала, что он с легкостью может купить все и вся, но себя я покупать не позволю. К глубокому моему сожалению, все у нас продается за доллары, но это не значит, что мне от этого легче жить.
— Но это не дает тебе права мешать моему нормальному общению с детьми. Света, вы не поверите, она кричит, что я стремлюсь их купить. Я не могу принести детям даже шоколадку!
— Ты еще не думала, что ты наденешь на свою свадьбу? Может быть, сошьем еще одно платье? Время еще есть…
Уперев руки в боки, я уже собиралась достойно отразить очередную нападку Фрэнка. Но неожиданный Светкин вопрос сбил меня с толку. Я на секунду задумалась и вдруг почувствовала, что у меня на глаза наворачиваются слезы, я торопливо отвернулась. Света подошла ко мне сзади и обняла меня за плечи.
— Ну, не надо, успокойся. Давай посидим, да не оборачивайся ты. Он ушел. Видимо, пошел к Олегу зализывать душевные раны. Может быть, ты расскажешь мне, что с тобой происходит? Ты что, его не любишь?
Я замотала головой, яростно вытирая глаза платком.
— Люблю, порой мне кажется, что я не смогу без него жить.
— Тогда в чем же дело? Что тебя беспокоит? — Светкина рука тихо гладила мои плечи, но это не приносило успокоения, меня не отпускало чувство тревоги.
— Что с тобой? Может быть, попробуем разобраться вместе? Он же любит тебя, это же сразу видно. Он прекрасно относится к твоим мальчишкам. В этом у вас не будет проблем. Что же тебя угнетает?
— Мне страшно, словно я теряю что-то. Все проходит мимо меня. Он решает все самостоятельно, буквально ставя меня в известность в самый последний момент.
— Разве это так плохо? Просто в последнее время ты привыкла отвечать за все, а теперь Фрэнк взял на себя все проблемы. И именно это для тебя непривычно. Ты просто растерялась, ты кажешься потерянной. Успокойся и почувствуй себя женщиной, которую балуют. Тем более что в твоем положении тебе нужно думать о ребенке.
— Фрэнк убежден, что это будет двойня.
— Ну почему так мрачно? Тебя это не радует?
— Радует, только я боюсь…
— Что он не примет твоих детей?
— Нет, он уже подписал документы, по которым мальчишки наследуют целое состояние.
— Что тогда? Мама?
— Мама сможет жить с нами, приезжать, когда захочет. Переехать в Штаты совсем она не желает. Я ее понимаю…
— Ну, наверное, ты сможешь приезжать иногда сюда.
— Фрэнк сказал, что в любой момент может организовать для меня чартерный рейс.
— Господи, Боже ты мой, он что, Рокфеллер? Тогда что же тебя останавливает?
— Не знаю, у меня такое чувство, что я предаю кого-то или что-то теряю.
— Жить нужно ради любви, только это имеет смысл. Если ты можешь сделать кого-то счастливым, сделай это.
— Светка, ты стала мудрой. Может быть, ты расскажешь про свою поездку? Как там было, в Париже?
— Все было просто прекрасно. Жак женился, очень счастлив, показывал свадебные фотографии. У его невесты была такая длинная фата, что в ней можно было запутаться. Мишель очень хотелось поработать с Олегом, но он не пришел в восторг от наших дружеских объятий с Жаком, и мне пришлось, как пчелке, ворошить бумажную пыль в конторе вместе с Мишель. В первый же день она спросила про тебя, все пыталась выяснить, почему ты не приехала. Я сказала, что ты не смогла приехать. Потом я стала петь дифирамбы Анне-Мари. Ах, какая она обаятельная, какая очаровательная, как же она мне понравилась во время визита в Москву. После подобного вступления можно было спросить, как у нее дела? Что нового? Не собирается ли она последовать примеру Жака?
— Светка, ну ты и змея!
— Если ты имеешь в виду мое изящество, мою смекалку и острый ум, то я согласна с подобным заявлением. Так ты будешь слушать, что было дальше, или будешь все время перебивать? На чем я остановилась? Ах да, чувствовалось, что Мишель были даны твердые инструкции на твой счет. Оставалось только выяснить, кто тобой интересуется: Фрэнк или грымза? Тут возвращается Олег и, уловив тему разговора, прямо с порога брякает, что ты в больнице. С огромным трудом мне удалось его отправить обедать одного, без меня. Он встречался с очередным своим знакомым. Ты не представляешь, чего мне стоило испортить документ в компьютере! Что ты на меня так смотришь, непонятливая ты моя? Мне же нужен был повод, чтобы остаться с Мишель вдвоем. После ухода Олега она вдруг очень так ненатурально начинает ахать. Как же так? Что же с тобой случилось? Я, естественно, отмалчиваюсь, напускаю дыма и тумана. А сама потихоньку разведываю планы Анны-Мари. Оказывается, она одно время подумывала сменить работу. Ага, думаю я, значит, несчастный Фрэнк, отвергнутый тобою (отвергнутый-отвергнутый — нечего головой мотать), не бросился с горя в объятия этой мегеры. Уже легче. Тут я сдаюсь и говорю Мишель, что ты в больнице. У тебя… тут я делаю многозначительную паузу, как бы вспоминая, как это называется…
— Светлана! Как ты могла! Уж кто-кто, а я-то слишком хорошо знаю твои многозначительные паузы. За это время человек может себе вообразить что угодно.
— А что? Я плохо говорю по-английски, а Мишель недостаточно хорошо по-русски. Короче, я ей назвала медицинский термин «токсикоз», она не поняла, я ей объяснила: человек совсем не может есть, как отравление. Ведь «токсик» — это яд. Ну, а что она поняла, это ее дело.
— Она и поняла, что я пыталась отравиться, то есть покончить с собой. Может быть, ты ей еще и про больницу что-нибудь сказала?
— Нет, ей я ничего говорить не стала, она и так была достаточно напугана, аж побледнела вся. Что же, у меня совсем совести нет? Я же знаю, когда надо остановиться. Про больницу я сказала Фрэнку, когда он ночью дозвонился до нас.
— Светка!!!
— А что такого? Да не бледней ты так, все было хорошо. Я ему объяснила, что ты в больнице, никто внутрь пройти не может, я тебя не видела. Для пущей важности добавила: «токсик», что, сама понимаешь, означает «яд». Когда он начал что-то кричать в трубку, я стойко отвечала, что ничего не понимаю. Тут, правда, телефонистка вмешалась, попыталась у меня что-то спросить на очень плохом русском, но я ее тоже не поняла. Я им всем говорила: «I don't understand». А в голосе у меня звучали слезы.
