прекрасную пряную речную форель, которая на вкус как амброзия, но лучше.
Я планировала фотографировать, но к концу дня так разленилась, что меня хватает только на то, чтобы валяться с пледом и книгой в удобном ротанговом кресле и наслаждаться тишиной. В дом захожу только около десяти, когда глаза начинают неумолимо смыкаться. Комната, которую для меня подготовили, в конце коридора на втором этаже. Заглядываю внутрь, нахожу на маленьком столике свою дорожную сумку и понимаю, что не ошиблась. Вид отсюда тоже прекрасный — на реку и огоньки города, который отсюда кажется таким же далеким, как друга планета.
Осматриваюсь.
У него здесь все в типичном, но очень аккуратном стиле «рустик»: такая французская элегантная деревня, не испорченная даже намеком на хайтек. Только разобравшись с пультами, обнаруживаю спрятанную за специальной выезжающей панелью солидного размера «плазму». Включаю музыкальный канал, прикручиваю звук и иду в джакузи. Оно небольшой, встроено в интерьер ванной, но валяться в нем все равно одно удовольствие. Выбираюсь только когда от долгого сидения в воде кожа на подушечках пальцев сморщивается и покрывается складками как чернослив.
Спускаюсь вниз и только теперь замечаю лежащего на диване большого плюшевого зайца — напоминание о том, что Стася бывает здесь с Вадимом. А еще — несколько забытых на полке рядом с книгами резинок и заколок. Могу живо представить, как Авдеев мысленно чертыхается каждый раз, когда пытается завязать ей волосы своими здоровенными ручищами.
Он хороший отец.
Я хорошо помню, как мой папа плел мне косички, когда я ходила в начальную школу, и как я специально делала вид, что у меня не получается делать это самостоятельно, чтобы только перепоручить ему эту работу. Мой отец тоже был крупным мужчиной, но его руки никогда не тянули волосы, не завязывали хвосты так, что от натяжения кожи глаза лезли на лоб. Правда, и держалась все это совсем недолго, и с точки зрения эстетики представляло собой жалкое зрелище.
Я отгоняю от себя мысль, в которой говорю Вадиму, что ребенок внутри меня — его. Что это мальчик, что он полностью здоровый и у него, оказывается, уже есть нервная система и уши, ион вот-вот начнет слышать каждый внешний звук.
Это все настолько сильно усложнит в нашей и без того запутанной истории на четверых, что лучше даже мыслей таких не допускать.
Перед сном еще раз проверяю сообщения, и Вам все-таки мне ответил. Написал, что готов рассмотреть варианты возможного сотрудничества. Причем ни тебе смайликов, ни намека на то, шутит он или говорит всерьез.
Я пишу, что в десять — почти одиннадцать — после умопомрачительного ужина и джакузи, в половину одиннадцатого вечера — я открыта для любых предложений, и отправляю ему тоже без подсказок на то, шучу или говорю всерьез.
И разглядываю экран, пытаясь прикусить улыбку, потому что в это время мужчина, который проводит время с женщиной, точно не стал бы проверять телефон. Мало ли, может, «попугай» как раз пошла в душ после первого раунда?
На экране мигает входящий.
От Вадима — узнаю его по врезавшимся в память последним четырем цифрам номера.
Секунду держу палец над кнопкой сброса. Я потом всегда могу сказать, что просто уснула, а телефон стоял на беззвучном. Но я хочу ответить.
— Надеюсь, я не нарушил твои планы на сон? — интересуется Вадим своим привычным, непроницаемым тоном.
— Я с этими планами как-нибудь договорюсь, — Прикладываю трубку к уху, ворочаясь в постели до тех пор, пока положение не станет максимально удобным. — Подушки в эту кровать собирали по всему дому специально для меня или это проверка золушки горошиной?
— В этой комнате обычно спит Стася, она любит, когда под рукой много чего, что можно использовать для постройки баррикады.
Я мысленно прикидываю, сколько раз в постели, в которой лежу сейчас я, Авдеев читал дочери сказки и на какой половине кровати он обычно лежит, но эти мысли потом явно не дадут мне уснуть, поэтому гоню их прочь.
— Хорошо проводишь время, надеюсь? — Слышу на заднем фоне приглушенную классическую музыку и характерный «чпок» открывшейся минералки.
— Абсолютно. — Прикусываю губу, запрещая задавать колющий язык вопрос, но все равно спрашиваю: — А ты?
Если Вадим там с «попугаем» — он не станет врать и прямо тоже не скажет, само собой, но я пойму.
— Собираюсь на семейный ужин с одним очень консервативным американцем.
«Один?» — снова колит язык, но на этот раз мне хватает силы воли не спросить. Вместо этого выражаю ему сочувствие и рассказываю одну из свих личных историй столкновения лоб в лоб с американским снобизмом. История сейчас кажется даже немного забавной, но тогда я примерно неделю не могла прийти в себя.
Вадим, слушая, негромко смеется.
Иногда слышу глотки — пьет свою минералку.
Иногда шорох и шаги.
— Как твое самочувствие, Валерия? — после короткой паузы после финала моего рассказа, интересуется Вадим.
Понятное дело, что он имеет ввиду беременность, потому что конкретно сейчас со мной точно все в порядке и сказала об этом пару минут назад.
— Если ты имеешь ввиду мою беременность, то нет повода для беспокойства. Как Стася? — переключаю тему на безопасную.
— Со мной, — спокойно отвечает Вадим и через секунд десять присылает мне фото спящей прямо посреди огромной кровати дочери. — На нее разница во времени не действует.
Я до крови прикусываю нижнюю губу, потому что вот так, с расплывшейся по подушке щекой, растрёпанными светлыми волосами и похожими на иголки ресницами — волосок к волоску — она похожа на Шутова. Я видела его спящим и это просто какой-то адский вид двуличия, потому что во сне у Димы лицо сексуального эльфийского бога, а не адской безжалостной зверюги. И Стася — одно с ним лицо.
— А ты, я так понимаю, будешь сегодня спать на коврике, — говорю слегка севшим от шока голосом, чтобы хоть как-то разбавить неловкость.
— Ну тут еще диван есть, — слышу как ерзает, устраиваясь поудобнее. — Мне из этого американца завтра еще деньги выбивать, и лучше делать это не с помятой рожей.
«Попугай» в его рассказе не участвует вообще никак. И Вадим с дочерью, а он не производит впечатление мужика, который будет вот так в лоб знакомить дочь с женщиной, отношения с которой не оформились во что-то стабильное. Или это просто попытки нарисовать себе идеальную картину мира?
— Валерия, послушай.
Его голос, и без того максимально официальный, становится очень серьезным, и я непроизвольно напрягаюсь в ожидании какой-нибудь максимально неприятной информации.
— Я в курсе, что ты сильная
