Глубокий мрак окружил Рецию и мальчика, одна только звезда мерцала через высокое решетчатое окно комнаты, как будто хотела принести утешение обоим несчастным заключенным.
Реция глядела на нее и простирала к ней руки, между тем как из ее прекрасных глаз струились слезы.
– Око Аллаха, прекрасная блестящая звезда! – восклицала она дрожащим голосом. – Ты видишь скорбь и бедствие, которое постигло бедного маленького принца и меня! О, приведи сюда Сади, моего повелителя и супруга, чтобы он освободил нас; освети путь благородному человеку, с которым меня разлучило ужасное несчастье, чтобы он мог нас отыскать!
Взгляни! Мое сердце, моя душа связаны с ним бесконечной любовью, и теперь я должна быть с ним в разлуке? Ты, ты вывело его, храброго защитника и избавителя, на мой путь, приведи же его и теперь ко мне, чтобы он освободил меня из рук моих врагов! Светлое око Аллаха, проникающее ко мне в темницу, блестящая многообещающая звезда, услышь мольбу Реции, сияй на пути моему Сади, приведи его сюда! Низкие, позорные речи Лаццаро, который старался очернить в моих глазах благородного человека, дорогого, возлюбленного, не проникли в мою душу, я знаю, как Сади меня любит! Но он не знает, где я томлюсь и как я очутилась во власти моих врагов! О, если мой вопль дошел бы до его ушей, он, исполненный мужества и любви, поспешил бы ко мне, чтобы ввести меня в свой дом, – но где он? Несчастье за несчастьем! Дом его отца сделался добычей пламени! Несчастье преследует его и меня и разлучает нас. Аллах, услышь мою мольбу, приведи его ко мне, дай мне снова увидеть его, дорогого, возлюбленного, и тогда окончатся все печали.
– Реция, где мы? Мне страшно, здесь так темно, – обратился мальчик с беспокойством к той, которую он много лет знал и любил, так как она заботилась о нем, как мать.
– Успокойся, мое милое дитя. Я с тобой, осуши свои слезы! Всемогущий и всеблагий Аллах вскоре поможет нам, – утешала Реция трепещущего мальчика, хотя сама была исполнена неописуемого беспокойства и страха, но горе мальчика придало ей силы и мужества. Что было бы, если бы и она теперь изнемогла.
– Где мы теперь, Реция?
– Я сама этого не знаю – но я с тобой.
Мальчик припал к ней и положил голову на колени. Он успокоился, слезы не текли больше, он ведь был под защитой того существа, которое любил с раннего детства. Реция заменяла ему мать!
– Ты со мной, – тихо говорил он, – но подожди, пусть только вернется Баба-Альманзор и дядя Мурад, тогда мы отомстим нашим врагам! О, Баба-Альманзор умен и мудр, и все уважают его, а дядя Мурад могуч и богат! Когда они нам помогут, когда они только придут, тогда мы спасены! Твой Сади также придет с ними и поможет нам?
– Не знаю, мой милый мальчик!
– Ах, если бы он только пришел. Он и Баба-Альманзор! – продолжал Саладин, тут его уста смолкли, и утомленная событиями дня головка его склонилась, и сон осенил его своими легкими крылами.
Реция все еще бодрствовала. Ее душа не находила так быстро покоя, как душа ребенка.
Исполненная томительного беспокойства, сидела она в мрачной тюрьме, куда засадил ее грек за то, что она отвергла его любовь.
Неужели должен он был восторжествовать? Неужели порок и несправедливость одержат верх? Все ее сердце и все ее помыслы принадлежали благородному Сади, которого она пламенно любила, и неужели верность и добродетель должны были пострадать?
Она тихо и осторожно перенесла Саладина на жалкую постель в смежной комнате; слабого полусвета, пробивавшегося сквозь высокое окно с остроконечными сводами, было достаточно для нее, чтобы найти дорогу.
Она положила спящего мальчика на солому и покрыла его старым одеялом.
И вот маленький принц лежал на жалкой постели. Но спал он на соломе так спокойно и сладко, как будто на самой мягкой перине!
Реция сложила руки для молитвы.
Страшно доносился и сюда глухой звон цепей несчастных заключенных, ужасно звучали тяжелые стоны из соседних тюремных камер среди безмолвия ночи. Никто теперь не слышал их – ужасно было одиночество среди этих страшных звуков! Где она находилась? Фигура старого глухонемого сторожа произвела на нее тяжкое впечатление, и как смертельно она ни была утомлена, все же не решалась лечь на постель и предаться сну.
Наконец и ее охватил сон; нежным прикосновением сомкнул ее веки и с любовью отогнал от нее все заботы и мучения.
XXI
Летний праздник
Европейские посланники с наступлением летней жары оставили свои отели в Перу и отправились со своими семействами в Буюк-Дере, где большая часть из них имела свои летние резиденции. Буюк-Дере – одно из живописнейших мест на берегу Босфора – получил свое название от большой долины, которая тянется в глубь страны на протяжении почти полутора миль от берега.
Селение Буюк-Дере состоит из нижней, лежащей у моря, половины, где живут богатые греки, армяне и некоторые турки, и из верхней, расположенной на холмах. Именно здесь разместились дворцы и прелестные сады посланников.
Освежающий прохладный морской ветерок смягчает здесь солнечный зной, который тяжело переносится в городе.
Сюда убегают от удушливой жары и зловония улиц Константинополя владельцы этих великолепных летних дворцов. Здесь, в старых тенистых и искусно распланированных садах, проводят они свой отдых.
Английский посол, имевший здесь в своем распоряжении дворец и великолепный парк, каждый летний сезон устраивал летний праздник, на который он рассылал многочисленные приглашения ко всей знати турецкой столицы.
В этом году также должен был состояться праздник, и его ждали с радостью, так как он принадлежал к самым приятным и прелестным развлечениям жаркого времени года.
Как и в прежние годы, знатные турецкие дамы тоже принимали участие в этом празднике, конечно, под обычным покрывалом (ячмаком). Присутствие двора до сих пор обыкновенно ограничивалось только принцами. Сам султан никогда не присутствовал. В этом же году, должно быть, были важные политические причины, султан принял лично для себя приглашение и обещал приехать.
Между тем принцессы, через принцессу Рошану, дали понять супруге посланника, что они также хотели бы посетить летний праздник, и сейчас же были сделаны соответственные этому желанию распоряжения.
Внимание к придворным дамам доходило до того, что им предоставлено было право привезти на праздник свою свиту, статс-дам и, наконец, всех, кого они только пожелают.
В число турецких офицеров, получивших приглашение на этот праздник, попал, к его величайшему удивлению, и Сади-бей, новый офицер башибузуков.
