мешая спать, и он ночами падал во тьму, пока не понял, что никто никогда ему не поможет. Ни мать, ни друзья, ни добрый психолог. Оставалось надеяться только на себя. Свою клетку из боли и страха Артем смял и задвинул вглубь сознания, задавив ею черного грифа.
Отпустила вина, стало легче дышать. Он перестал бояться лифтов, чуланов, поездов и самолетов. Да, он так и не смог никого полюбить, жил одиноко, уехал в столицу и зарабатывал много денег своей головой, как и велел отец, который оказался прав. Вся эта жизнь была лишь прогулкой по тюремному двору – и больше ничем. Так продолжалось двадцать лет. Но тюремщик умер, и вместе со свободой на Артема рухнула боль.
* * *
Руки мертвеца были тверже стали. Вырваться или увернуться было невозможно. Один удар разбил скулу, второй – выбил остатки воздуха, впечатавшись под дых. Артем глядел в ненавистную рожу сквозь багряную пелену, чувствуя, как накатывает блаженное беспамятство.
Отец бил его точно так же, как тогда, после завода, когда Артем от избытка нервов посмеялся над плешью. Хватал за одежду, швырял из стены в стену, брал за волосы и втыкал лицом в стол. Было больно, но страшнее боли оказалось бессилие. Такое же, как двадцать лет назад.
– Прости меня, Темка, – услышал он тихий голос, прорезавшийся сквозь рев отца и треск перегородок.
– За что? – прохрипел он.
– Тебя надо было наказать, – пролепетала Лена. – Ты убил меня.
– Ч-что…
– Ты убил меня. Если бы ты позвал на помощь, меня можно было бы спасти.
Очередной полет через купе – и Артем понял, что провалился сквозь зеркало. По ту сторону стекла его ждал открытый нараспашку гроб.
– Туда тебе и дорога, падаль трусливая, – выплюнул отец, нависая над ним.
Артем только сейчас заметил, что лицо у него молодое. Не иссохший череп с усыпанной пятнами лысиной, а всё та же железная маска, багровеющая от ярости. Даже остатки волос сохранились на висках.
Крышка гроба захлопнулась. И вот тогда стало по-настоящему нечем дышать.
– Лена. Лена, ты слышишь меня?
Молчание. Гнетущая тишина – даже поезд исчез, затих стук колес.
– Лена, это был не я.
Мягкая обивка заглушала голос. Воздух становился тяжелым, грудь болела от напряжения.
– Я тебя не убивал!
Каждый вдох давался с усилием, как после бега. В мозгу защекотало, сигнализируя о нехватке кислорода. Настоящей, не выдуманной.
– Ты все же чувствовал вину? – прошептала она на ухо.
– А почему, как думаешь… я не мог спать?.. – Слезы катились по вискам, затекая в уши. Грудь жгло огнем, тупой спазм сжимал легкие, кружилась голова. – Но убил тебя он… Ты не видела… как он ме… ил… я бо… ся. … ялся…
Оставалась минута-другая – говорить уже было невозможно, а на грудь точно положили камень. «Вот и конец, – подумал Артем. – Даже объясниться не успел».
Тогда удушливую тишину опять всколыхнул голос Лены:
– Еще есть время. Попробуй.
«Ты слышишь?!»
– Я слышу, Темка. Расскажи мне, почему ты стоял и смотрел. Я очень хочу знать.
Артем боролся со спазмами и хватал ртом пустой, бесполезный воздух. Сквозь шум крови в ушах он начал мысленно говорить:
«Я слишком боялся. Хотел сбежать, покинуть город. Мы бы пропали оба, тебя бы потом нашли, а меня – нет. И я бы остался жив.
Меня парализовало. Я боролся со страхом, теряя время. И хотя в конце концов победил – было слишком поздно. Папаша оказался прав в одном – я действительно поганый трус. Но не убийца.
Он сам был убийцей. Ведь это он поселил во мне этот страх. Ты была маленькой, на тебе он никогда не срывал злость. Только на мне и матери. Я старался тебя оберегать. Уводил на прогулки, когда они ссорились, – даже тогда, на эту иву… Я не зря его боялся. После твоей смерти он совсем двинулся. Нет, не убил меня, но измордовал по-взрослому, перегородка в носу срослась неровно.
Мать боялась отца не меньше, чем я. Потом она рассказывала мне, что раньше знала его другим. Ждала его с войны, а он вернулся не тем человеком. Темным, страшным, жестоким. У него были планы на эту жизнь, на нее и на их детей, и уйти она не могла. Боялась того же. Что он убьет ее.
Не знаю, почему она осталась, когда я уехал. Она ухаживала за ним и потом, когда у него открылся рак поджелудочной. Он должен был умереть через год, но процарапался еще десять – на чистой желчи. Она старела на глазах, а он будто питался ею, продолжал жить сам и отравлять ей жизнь. Зачем ему это было?
У меня все было просто, Лена. Тебя я любил, а его – ненавидел. После того дня я не повзрослел ни на день. Все тот же мальчишка, влюбленный в сестру и напуганный отцом-тираном. Сегодня я собирался по-настоящему его похоронить, но понял, что не знаю, как быть дальше.
Наверное, мне можно простить, что я был трусом в детстве. Но то, что я им остался до сих пор, – никогда. Я готов умереть сейчас, потому что стоило быть к этому готовым двадцать лет назад.
Прости меня».
Крышка открылась. Воздух хлынул, оглушив прохладой – пусть и с примесью подвальной вони. В легких зудело, в глазах запылали фейерверки. Артем едва успел осознать, что произошло – его опрокинуло и выбросило через зеркало обратно в купе.
Поднимаясь с пола и хлопая ртом, как рыба, Артем увидел Лену и отца. Папаша вжимался в стену, выпучив от ужаса глаза. Сестра стояла перед ним, погрузив руку куда-то в левую часть его живота. «Поджелудочная», – мелькнуло в голове Артема.
Лена шевельнула рукой – отец закричал, заколотился в конвульсиях. Она дернула снова – новый крик ударил по ушам. Лицо отца стремительно старело, седели и выпадали волосы, ссыхались щеки и желтела кожа. Спустя минуту по стене распластался тощий труп, высосанный до оболочки, – такой же, каким представлялся Артему в гробу.
Сестра же, напротив, наливалась жизнью. Срастались на глазах сломанные кости, светлела кожа, страдание ушло из серых глаз, осталась лишь колючая решимость, чуждая детскому взгляду.
А потом она выдернула руку. Ладонь была чистой, мягкой, розоватой. Лена повернулась к брату. Улыбнулась печально и ласково. Ромашки на платье выглядели слегка выцветшими, но кровь и грязь исчезли. Как и на тонком сероглазом личике.
– Ты вовсе не трус. Ты смелый, Темка. Ты меня защищал. – Мягкой ручкой Лена погладила Артема по щеке. Улыбка сестры погасла. – Расскажи все маме. Хочу, чтобы она знала.
– Обязательно,
