Пауза — и к ним разом кинулись учителя, Штоц и Вегнер впереди прочих. Не успели ещё и разнять, а Жаба уже насела на мальковую классрукшу: куда смотрите, почему допустили безобразие, — та неожиданно бодрым тоном парировала, мол, сперва следите за своими, чтобы не брали чужое, и вообще, какое вы право имеете мне выговаривать, кто вы такая, собственно, вас что, назначили руководить, нет — ну так и нечего тут.
Остальные школьники держались от них на безопасном расстоянии, одни нервно посмеивались и переглядывались, другие, даже не скрываясь, снимали всё это дело на мобильные.
Чистюля сидел бледный, держал в руке как-то саму собой сколупнувшуюся пластину краски. Стефан-Николай наоборот: покраснел и приподнялся из-за стола; кажется, он и сам не понимал, зачем: идти разнимать драчунов, успокаивать Жабу или просто сбежать отсюда к чёртовой бабушке.
— Ладно, — сказала Марта. Она тоже поднялась, отряхнула с джинсов несуществующую пыль. — Не отвлекайтесь. Работы гора. И вообще. А я пошла; если господин Вегнер спросит… или там Штоц, например, — скажите, что в туалет.
— А ты куда? — не понял Чистюля.
— В вашу раздевалку. Проблему решать.
И прежде, чем они возразили, прихватила свою сумку и действительно пошла. Хотела, конечно, чтобы возразили. Даже надеялась. Но они, болваны, только смотрели ей вслед, Марта это спиной чувствовала.
Всегда так: когда доходит до дела, помощи от них в жизни не дождёшься, всё приходится решать самой. Мальчишки!..
Глава двенадцатая. Пена и пепел
В коридорчике никого не было, как она и рассчитывала. Марта огляделась. Дверь в кабинет физрука заперта, а вот в раздевалки — нараспашку. Плохо: любой, кто пойдёт из спортзала в школу, заметит свет, его даже сквозь закрытые двери видно, там же снизу щели и поэтому всегда дует по ногам. А если заметят учителя — наверняка сунутся проверять: кто и с чего вдруг туда вошёл, и не занимается ли чем запрещённым.
Пару секунд она прикидывала, не запереть ли дверь в спортзал. Решила: без толку. Защёлка хлипкая, во-первых. Во-вторых, идти могут из школы, а не наоборот, — и тогда Марта лишится пути к отступлению.
Пока благодаря Артурчику у неё оставалась фора в несколько минут, и действовать нужно было очень быстро.
Она клацнула выключателями в обеих раздевалках, закрыла дверь в женскую, затем вошла в мужскую. Задача простая: раз выносить кости рано, необходимо нейтрализовать, хотя бы на полчаса. Это значит: берём, уносим в женскую, обезвреживаем и перепрятываем.
Ну и думаем, Марта, думаем, как «случайно» подбросить свёрток господину Вегнеру.
Она прикрыла за собой дверь и огляделась, стараясь вдыхать не слишком глубоко.
Конечно, надо было спросить, куда богатыри спрятали свёрток, но не сообразила, а теперь — не возвращаться же! Да тут и вариантов не много: строили школу давно, раздевалки проектировали, чтобы использовать как бомбоубежища. Прямоугольное пространство без окон, с громоздкой трубой вытяжки, деревянными лавками вдоль стен и крючками-вешалками. Всё это выкрашено в унылые коричнево-серые тона, а потолок… ну, когда-то, наверное, был белым, ведь должен был, как иначе?
Стены и лавки, впрочем, слегка разнообразило (не сказать — украшало) творчество нескольких поколений. Моментальные заметки о любви и ненависти, не сдающиеся ни перед новыми слоями краски, ни перед самим временем. Марта повесила сумку на ближайший крючок и достала маркер.
Прошлась, оставляя едва заметные пометки-якоря чуть ниже уровня глаз. И над дверью значок тишины, не помешает.
Ей бы, подумала, сейчас куриный божок, но в школу Марта его не носила: вдруг заметит кто из учителей. Ладно, так справимся.
Она спрятала маркер и начала осмотр. Первым делом присела на корточки и заглянула под лавки. Обнаружила пыльные катышки, чей-то скрюченный носок, окаменевшие жвачки, прилепленные снизу к доскам. И ещё что-то, что сперва приняла за странные крупные семечки.
Потом присмотрелась и ахнула: это были оранжерейные кузнечики, пёстрые и сгорбленные, с длинными усами, они водились здесь всегда, сколько Марта ходила в школу. Их редко можно было увидеть, но слышно было всюду: стрекотали, не переставая, — и так добавляли хоть немного уюта этим не состоявшимся бомбоубежищам.
Теперь они лежали дохлые, щедрой такой россыпью. И — Марта только сейчас поняла — в раздевалках царила полнейшая, абсолютная тишина.
Марта поднялась так резко, что пришлось опереться рукой о стену: голова закружилась, виски сдавило и как будто слегка прижгло. От запаха пота и плесени тошнило, к горлу подступил ком и проталкивался выше, выше…
Считай, сказала она себе. Или нет, тут таблицей не отделаешься, давай какие-нибудь законы, «всегда можно найти такую систему отсчёта, относительно которой тело будет двигаться равномерно и прямолинейно», «всё проходит, и это пройдёт», «„жи“ и „ши“ пиши с „и“», «что вверху, то и внизу».
Она осторожно встала на одну из лавок, пошарила руками за вытяжкой. Это простенькое усилие привело к тому, что в пояснице ощутимо хрустнуло, а голень словно пронзили раскалённой иголкой. Марта едва не навернулась, да ладно, по сути и навернулась — сползла на лавку, начала ладонью растирать голень. Перед глазами плясали искорки, мешали видеть.
Да, подумала она. Искорки. С этого, идиотка, и надо было начинать!
Чуть прихрамывая, вернулась и выключила свет. И сразу же увидела ядовито-зелёные, с алыми прожилками дымные щупальца, которые тянулись от трубы во все стороны. Извивались, оглаживали стены, впитывались в доски лавок, наматывались на крючки вешалок.
Вернусь, решила Марта, поубиваю придурков. Это ж надо было сообразить! Нашли место для тайника.
Она снова встала на лавку, нащупала снизу на трубе решётку и аккуратно сдвинула. Изнутри вытяжка была сухой и пыльной, пальцы нащупали пластиковые трубочки, резиновые ошмётки, какие-то клочья паутины, что ли… Потом Марта наконец-то дотянулась до пакета.
То есть, это она потом сообразила, что дотянулась. Когда пришла в себя после удара. Сперва же её просто пронзил огонь — едкий, гремящий, шершавый, расцвеченный всё в те же зелёно-алые оттенки.
От страха и боли она вскрикнула и отдёрнула руку. Шарахнуло прямо по подушечкам пальцев, боль тотчас растеклась по коже, отозвалась в локте и предплечье. Рука начала неметь.
Господин Клеменс, дедушка Стефана-Николая, был прав. Никакие Мартины танцы, никакие заклятья ничего не решали. Только на время обезвреживали, усыпляли то, что таилось в костях. То, чем на самом деле были кости.
Теперь эта сила проснулась. И она — ох! — помнила Марту очень хорошо.
Помнила и тянулась, чтобы отомстить. Подчинить себе. Использовать.
Что же, подумала Марта, выходит, я всё это время приносила Губатому не просто сырьё для «звёздной пыли» и мутабора. Я приносила ему… вот это?! А он… что делал с этим Губатый? Кому и для чего продавал? И когда оно оживало, просыпалось опять, — что тогда происходило с теми, кто его купил?
Во тьме было видно, как щупальца набухают и разворачиваются. Раскрываются словно гигантские призрачные бутоны, превращаются то ли в когтистые лапы, то ли в пасти диковинных червей. Лишь два или три по-прежнему тянулись к решётке и дальше, в спортзал; остальные нацелились на Марту, хотя пока и не решались атаковать. Как будто собирались поиграть с жертвой перед тем, как подчинить своей воле.
— Только попробуйте, — сказала им Марта. Плевать ей было на то, услышит её кто-нибудь в коридоре или, например, в спортзале. Не существовало сейчас ни коридора, ни спортзала — лишь эта глухая комнатка, пропитавшаяся чужим потом, отчаянием и унижением. — Даже и не думайте. Вы, — сказала она, — теперь мои. Теперь я с вами живо управлюсь, сволочи.
Она сбросила кроссовки, сняла носки и встала на холодный, пыльный пол. Знала, что делать. Как и всегда — просто знала.
Вскинула руки и принялась вытанцовывать, выписывать петли, зигзаги, изгибаясь всем телом, прищёлкивая пальцами в такт. Иногда выкрикивая слог-другой, иногда — полушёпотом напевая: «Ну вот исчезла дрожь в руках — навек, навек!..»
