Пока готовился обед, гостеприимный бонза повел наших путешественников показывать храм и примыкавший к нему обширный грот вместимостью человек на двести, если не больше, освещавшийся полусотней тальковых лампад. Среди грота возвышался довольно высокий утес, искусно высеченный, со ступеньками для восхождения на вершину, со странными надписями и большим количеством ниш, в которых ютились истуканчики из дерева, камня, меди и серебра. На самой вершине царил гигантский Фо, покровитель храма, — безобразнейшая, чуть не десяти футов в высоту фигура из черного дерева.
Окончив осмотр храма и грота, бонза повел посетителей в следующий грот гораздо меньшего размера, свет в который проникал через небольшие пробоины в утесе. Середину грота занимал низкий стол, уставленный бесчисленным множеством фарфоровых блюд, наполненных рисом, сушеной рыбой под пикантным соусом, обсахаренными фруктами и каштанами.
Кушанья были не очень разнообразны, но их хватило бы на двадцать таких человек, как Корсан. Гости, после долгого голодания наконец добравшиеся до еды, набросились на обед и с жадностью поглощали предлагаемые блюда.
После обеда вошли еще трое бонз и, присоединившись к обществу, стали угощать путников лепешками, сделанными из муки, добываемой из ствола одного дерева, довольно распространенного в Гуанси и Юньнани.
Американец, известный лакомка и обжора, съел целую дюжину лепешек и нашел их превосходными.
За чаем завязалась чрезвычайно оживленная беседа. Говорили о Китае, о священном мече Будды, о Европе, Америке и больше всего — о многочисленных китайских религиях.
— Скажите мне, — внезапно спросил капитан, — допускаете ли вы, что в древности все китайцы придерживались одной религии?
— Конечно, — отвечал один из бонз, который казался гораздо образованнее других. — Я не говорю вам, что тогда поклонялись Фо, Будде или Конфуцию, но в те времена чтили Тянь (небо) и Шан-ди, верховное существо, создавшее землю и звезды, как и ваш Бог, и бывшее отцом всех народов. Вечный, справедливый, неизменяемый Шан-ди все видел, проникал в тайники человеческих сердец, управлял движением земли и прочих миров, наказывал преступление и порок, награждал добродетель, создавал или низвергал императоров и предостерегал людей о своем гневе, дабы они имели возможность вовремя покаяться. Часть этой религии сохранилась еще до настоящего времени.
— А древние народы приносили жертвы этому Шан-ди?
— Конечно, — ответил бонза. — Они устраивали на траве, под деревьями, два простейших алтаря, называемые tone, на которых император приносил жертвы высшим духам и предкам.
— Ведь в те времена религия Фо была еще неизвестна?
— Нет, так как религия Фо была введена в Китае около семьдесят пятого года до нашей эры, во времена императора Хань Минг-ти.
— Откуда явилась эта новая религия?
— Из Индии, а в Китае ее распространил один бонза, принеся с собой изображения этого божества и сорок две заповеди этой религии, начертанные на свитке. Этот святой человек приобрел стольких последователей, что на десятый месяц того же года уже была воздвигнута статуя Фо. Все народы принимали ее с большим воодушевлением, так как ее горячо поддерживал князь Чеон, и почти во всех провинциях было основано громадное число Миао, или бонзерий.
— В чем же состоит эта религия? — спросил американец.
— В любви и милосердии людей ко всякому живому существу, не исключая и самых мелких животных.
Американец чуть не разразился страшным хохотом. Быстрый и угрожающий взгляд капитана моментально закрыл ему рот.
— Душа всякого умирающего человека, равно как и животного, — продолжал бонза, — после смерти переходит в другое тело, более благородное или, наоборот, более низкое, смотря по заслугам покойного.
— Так что вы после смерти, может быть, возродитесь в теле бегемота? — спросил американец, с трудом подавляя смех.
— Очень может быть, — важно отвечал бонза.
— А как теперешний император смотрит на вашу религию? — спросил Лигуза.
— К нашему несчастью, она не пользуется его расположением. Если бы он мог изгнать всех последователей Фо, он наверное так бы и сделал.
— Почему же он вас не изгоняет? — спросил американец.
— Потому что тогда ему пришлось бы изгнать половину своего народа. Впрочем, не думайте, что все императоры ненавидели нашу религию. Один из императоров и одна из императриц уверовали в великую и истинную религию Фо. Этот император — Ку-ти из династии Леанг; он поступил в одну из бонзерий и навсегда бы в ней остался, если бы его силой не извлекли оттуда великие мира сего, заплатившие огромную сумму денег, чтобы только освободить его от данных им обетов. Эти деньги нанесли страшный удар нашей вере, так как громадное число последователей вознегодовали, отреклись от нашей религии и прокляли ее. Императрица Ху Ки была супругой императора Леанг У-ти; она воздвигла великолепный храм богу Фо, сделалась бонзессой и остригла свои великолепные волосы. К несчастью, она была арестована императором Юнг-тсе-гу и утоплена в Хуанхэ.
— Так что ни один из них не умер бонзой, — проговорил американец, насмешливо делая ударение на последнем слове.
— Ни один из них, — отвечал бонза, слегка сдвинув брови.
Мин Си показалось, что при этом глаза бонзы угрожающе сверкнули, и он, боясь столкновения, прервал их разговор, прося позволения пойти отдохнуть, чтобы с первой зарей продолжать путешествие.
Бонзы повели путешественников в небольшую чистенькую комнатку со стенами, обитыми бамбуковой холстиной, и с мягкими циновками вместо постелей. Корсан, капитан, поляк и китаец, убедившись сначала, что в комнате не было секретных входов, и забаррикадировав дверь, улеглись на циновках и заснули глубоким сном.
II. Носорог
На другой день, после почти двадцатичасового сна, четверо искателей священного меча, сидя на крепких лошадях, которых бонзы приобрели в соседнем селении, с хорошим запасом провизии весело покидали Миао, спускаясь с утеса на расстилавшуюся перед ними равнину, которая, по-видимому, тянулась бесконечно до самых истоков Хуншуйхэ.
Американец, в восторге от того, что наконец сидит на хорошей лошади, болтал за десятерых, заставляя своих товарищей умирать со смеху. Шутник предлагал не больше не меньше как основать в этой местности американскую колонию, заставив всех ее жителей принять религию Фо — религию, которая, по его словам, начинала серьезно его привлекать.
— Послушайте меня, — говорил он. — Став бонзой, я буду вести жизнь патриархальную, жить наподобие Ноя. Я так растолстею, что буду в состоянии испугать своим видом даже гиппопотама; хуже того, я сделаюсь настоящим китом. Невзирая на всех Фо со всего земного шара, я начну с того, что буду убивать по быку в день на жаркое, наполню грот возле храма трубками и табаком и помещу бочонок виски на вершине утеса, на то место, которое теперь занимает этот гадкий идол. При этом я, конечно, возьму на себя хлопотливую обязанность ежедневного поклонения новому богу.
