одно ядро. Оно было ледяным и невероятно тяжелым, руки немели. Шаг. Ещё шаг. Казалось, мышцы спины вот-вот порвутся. Она донесла его и с глухим стуком закатила к лафету.
— Заряжай! — ее команда прозвучала не ее голосом, а словно частью сознания, что слушало когда-то Эрика — Целься не в толпу, а в таран!
Пушкарь, видя ее решимость, ожил. Зарядил, прицелился. Грохот выстрела оглушил ее. Вражеский таран у ворот разлетелось в щепки. Атака захлебнулась.
— Стражники! — Мегана обернулась к солдатам, теряющим строй — Копейщики — ко мне, стеной! Аркебузиры — на стены, фланкирующий огонь по тем, кто лезет на стены! Ворота держать!
Она командовала. Слова лились сами, рождаясь из глубин памяти: «фланг», «концентрация огня», «удержание ключевой точки». Она не была воином. Она была дирижером в аду, ее партитурой были забытые нудные лекции бывшего любовника. Она подносила ядра, указывала, куда перевести огонь двух оставшихся аркебуз, перевязывала на ходу рану стражнику, которого задело шальной стрелой.
Атака отбилась так же внезапно, как и началась. Карийцы, не ожидая такого организованного отпора и потеряв таран, отступили в лес, оставив несколько тел у стен. В замке воцарилась оглушительная, звонкая тишина, нарушаемая только стонами раненых.
Именно в этой тишине послышался грохот копыт. Клауд ворвался во двор на взмыленном коне, его плащ развевался, лицо было искажено тревогой. Увидев дым, баррикады, кровь на камнях, он соскочил с седла и, не замечая никого, бросился искать ее.
И нашёл, стоящую у пушки. Ее плащ был в грязи и копоти, волосы растрепались, на щеке — чёрная полоса от пороха, а на руках — засохшая кровь. Но она стояла прямо, и ее глаза горели усталым, но ясным огнем.
Он преодолел расстояние между ними за три шага и схватил ее за плечи, сжимая так, что кости хрустнули.
— Ты сошла с ума?! — его голос сорвался на крик, в нем была вся накопившаяся за бешеную скачку ярость страха — Ты должна была сидеть в замке! Ты…
Он замолчал, вдруг увидев все. Увидел организованную помощь раненым у стен, увидел стражников, смотрящих на нее с уважением, увидел разбитый таран у ворот и пушку, из которой стреляли. Его взгляд медленно вернулся к ее лицу.
Ярость в его глазах растаяла, сменившись немым изумлением. Руки на ее плечах разжались, превратив хватку в почти невесомое прикосновение.
— Ты командовала обороной? — спросил он тихо, не веря.
Она кивнула, и вдруг вся адреналиновая броня покинула ее. Ноги подкосились. Он поймал, не дал упасть, прижал к себе, чувствуя, как она вся дрожит от перенапряжения.
— Дура! — прошептал он уже совсем иначе, губами в ее волосы. — Думаешь, они бы без тебя не справились? Бесстрашная, безрассудная дура!
— И это вместо спасибо? — обиженно пробубнила она ему в плечо.
— Благодарю! Спасибо, что жива.
И в тот момент, держа ее, чувствуя запах дыма и крови в ее волосах, Клауд понял, что гордится ею так, как не гордился ни одной своей победой на поле боя. Его жена, его прекрасная, изнеженная барышня, оказалась тигрицей, способной встать у руля в шторм. И это открытие потрясло его до глубины души.
Глава 16. Часть третья. Судьба принцессы
Через неделю после этого происшествия двор огласился стуком колес кареты, прибывшей со стороны столицы.
Мегана выбежала на крыльцо. Дверца распахнулась, и из экипажа буквально вылетела Сесилия. Лицо служанки было заплаканным, а платье помятым от долгой дороги.
— Барышня! Ой, то есть, Ваше Высочество! Моя госпожа!
Сесилия бросилась к ней, и упала в объятия, рыдая навзрыд,
— Я думала, вас тут в темнице гноят! Я как услышала про замужество, как узнала про этот страшный замок… Еле умолила отпустить меня к вам!
Мегана прижимала к себе теплую, родную Сесилию, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы радости. Кусочек ее дома, ее единственная настоящая подруга, была здесь. Живая и здоровая.
— Не плачь, Сеси, все отлично! — шептала Мегана, гладя ее по спине — Я хозяйка здесь. Меня никто не обижает. И тебя не обидят!
Сесилия, всхлипывая, отстранилась и суетливо полезла за пазуху своего дорожного плаща.
— Я так рада, барышня! А у меня для вас письмо. От вашего батюшки. Он места себе не находил, когда вас увезли.
Мегана взяла плотный конверт, скрепленный сургучной печатью с гербом Файрисов. Письмо от отца. Ниточка в ту жизнь, которую она так отчаянно пыталась спасти.
Знакомый, немного размашистый почерк отца на сложенном пергаменте заставил ее сердце болезненно сжаться от тоски по дому.
Она вскрыла печать дрожащими пальцами. Отец писал, как сильно он скучает, и как переживал из-за ее скоропалительной, тихой свадьбы. Но сквозь эту тревогу проступала и робкая, отцовская гордость. Его старшая дочь, его своенравная Мегана, стала женой принца и полноправной хозяйкой огромного замка.
Он писал, что верит в ее ум и стойкость. Надеялся, что она уже освоилась с новой ролью, уверенно взяла в руки управление поместьем, и снискала уважение слуг. Каждая строчка дышала любовью и наивной, светлой верой в то, что у нее все хорошо. Он желал ей покоя и надеялся, что супруг относится к ней с тем уважением и нежностью, которых она заслуживает.
Читать эти полные любви слова, было и грустно, и приятно. Она бережно погладила лист бумаги: ее отец был жив, он был в безопасности и гордился ею. И чтобы его надежды однажды стали правдой, она должна была выдержать все, что приготовила ей судьба.
И, еще один кульбит судьбы — с той же почтовой каретой, в которой приехала Сесилия, пришло письмо и от Марианны
Письмо было просмотрено, без сомнения, Клаудом или Греттой, и передано ей с тем же безразличным видом, с каким подавали ужин. Мегана с жадностью набросилась на него, как голодный на корку хлеба. Письма были ее единственной связью с внешним миром, с той жизнью, которая осталась в прошлом.
Марианна писала о пустяках: о новых платьях, о скучных приемах, о доброте принца Эдмона,который был нежен и внимателен. И том, что она теперь официальная невеста наследного принца, а Анетта осталась фрейлиной принцессы Изабеллы.
А потом, в конце, словно невзначай:
"…говорят, король всерьез рассматривает предложение хана Карнии. У хана уже две жены, но он хочет породниться с нашей династией. Бедная Изабелла! Она так плачет, но король считает, что это необходимо для мира на границах. Разве это справедливо?"
Буквы поплыли перед
