орёт, не грозит утопить за плохие оценки, позволяет вечером гулять. А мы тут как в рабстве!
Меня мало взволновали эти подростковые претензии внутри парадигмы мать-кикимора и дочь-кикимора, но я понял, что иных деталей от дочерей не добьюсь и убрал телефон в карман.
Вообще, если убрать лирику и стенания, то история получается по меньшей мере странная.
Мёртвая подруга с именем голливудской дивы, найденная в поле с амнезией и ногами как у младенца. И Тамара, которая хранила этот секрет в пыльном альбоме, а теперь взяла и исчезла сама.
А точно она, то есть Вивьен/Вилена — живая? Теоретически дядя Давлет её проверял, да и Василиса тоже… И всё же надо бы перестраховаться?
— Спасибо, Олеся, спасибо, девочки, — сказал я, поворачиваясь к двери. — Вы мне очень помогли.
— Дядя Вадим, — окликнула Олеся меня в спину. Голос у неё дрогнул. — Вы уж найдите маму. Мы будем учиться, хорошо себя вести и всё, что она скажет, всё сделаем. Только верните маму, нам никакие деньги не нужны и старый телефон очень даже ничего.
— Я разберусь, — пообещал я, выходя на крыльцо. — Сделаю всё человеческое и не-человеческое.
На улице снова начинался дождь. Вивьен. Вилена. Имена на «В».
Странная история.
Двоедушники очень сильно отличаются природой. Анимаги, ветряники, оборотни, ведьмы, домовые, дворовые, лешие… И это только те, кто укладывается в определённые каноны.
Всех нас объединяла инстинктивная нелюбовь к мертвякам, к упырям, к существам, которые не должны были ходить по земле. Потому что все двоедушники могут спокойно сосуществовать между собой и с людьми, а упыри — нет, они должны постоянно убивать и поглощать живых, чтобы продлить своё существование.
Однако, Вилена на упыря не была похожа. Ну вот никак.
…
Дождь накрапывал, размачивая дороги до состояния теста, однако откладывать больше нельзя, и моя «Буханка» месила дорожную грязь, уверенно пробираясь к Пескоскладу.
Это место было атавизмом старой инфраструктуры кирпичного завода, когда-то у того было два карьера, глиняный и песчаный.
Глиняный был заброшен.
Песчаный продолжал существовать под управлением какой-то мутной строительной компании, которая время от времени насылала сюда грузовики. Здесь уже заводился старенький экскаватор и грузил бесконечный поток бортов буроватым колдухинским песком, который шёл для отсыпки каких-то краснодарских автодорог.
Всплески активности заканчивались, грузовики разъезжались и оставался только лохматый нелюдимый сторож, тот самый, кто любил заказать очередную покупку в интернете с услугой доставки.
Как пояснила мне баба Маша, сам сторож ни разу не покинул своего места службы и не пришёл своими ногами на почту. Только доставка, только хардкор.
Дядя Миша, страж песчаных дюн, встретил меня на пороге. Он был похож на старого, недовольного жизнью бобтейла: лохматый, седой, с вечно недовольным выражением лица, скрытым под густой растительностью на лице.
— Бандероль! — пророкотал он, протягивая старческую мозолистую пятерню.
— Бандероль, — коротко бросил я, протягивая пакет.
Он принял его молча, буркнул что-то похожее на «угу» и шмыгнул носом. Ни «спасибо», ни «до свидания». Коммуникация скупая, словно он за каждую букву платил отдельно. Мутный тип, но у почтальонов нет привилегии выбирать клиентов.
Тем не менее, я попрощался:
— До свидания, дядя Миша, до следующей доставки.
Ответом мне был стук закрываемой казённой двери на территорию и лязг запорного механизма.
Вот и поговорили.
На обратном пути я притормозил у того поля, где нашёл Вилену/Ирину.
Прикинув место, где это было, притормозил, вышел из машины, не обращая внимания на морось. Примерно тут, в глубине поля, которое на тот момент было сухим, я нашёл Вилену/Ирину/Вивьен. Я смотрел во все глаза, пытаясь найти что-то необычное. Ничего. Тут убрали какую-то сельскохозяйственную культуру, что-то, после чего осталась ровно срезанные комбайном стерня, жнивьё, то есть нижние части растений-злаков, которые остались при уборке. Позже пройдёт трактор и вспашет, смешав её с грунтом и она перегниёт, станет частью земли.
Но пока что… дядя Давлет прав, она штука колючая и ранила бы необутые ноги Вилены.
Побродив какое-то время по стерне я ничего интересного не нашёл, то есть Вилена не приехала на машине, не свалилась с неба, не вышла откуда-то, не ползла. Никаких примятостей, следов инопланетян, неровностей, магических меток. И в то же время иной раз отсутствие информации — это тоже информация.
Я не нашёл следы, потому что их тут нет и мне теперь надо этот факт как-то осмыслить. Следов нет, вот и всё.
Колдухин встретил меня привычной тишиной, разбавленной криком петуха с чьего-то двора и хлопками двери. Незакрытой и по воле ветра бьющей о дверной блок как-то неравномерно, остервенело, с паузами. Словно ветер пытался подобрать какой-то музыкальный ритм.
По дороге, навстречу мне, чуть прихрамывая на ходу, едва заметно переваливаясь с ноги на ногу, пешком, без своего мотоцикла брёл дядя Толя.
Один из первых людей, с кем я познакомился в Колдухине, вечный скиталец, но который путешествовал исключительно в пределах посёлка. Иначе давно бы уже переплывал вслед за Федором Конюховым Тихий океан в одиночку. Человек, чья душа, казалось, была кладбищем утраченных иллюзий и покрыта сверху нереализованными мечтами и беспокойством.
Его лицо, очаровательная улыбка, в уголках которой пряталась вселенская грусть, согретая краснодарским солнцем и ветром вселенских разочарований.
— Дядя Толя, привет! Как жизнь молодая? — я притормозил, опустив стекло.
— Да как, Вадим… Тлен, суета и эпидемия гриппа. А что?
— А работа?
— А работа — это производная массы и расстояния. Я ж тебе говорил, что ручной труд — это не моё. В силу возраста и культурного роста я не склонен к физическому труду.
— А кем бы ты хотел быть, дядя Толя? Вискарным стаканом в кабаке?
— Обижаешь, — он махнул рукой, но в глазах мелькнула искорка. — Я до завода в училище в КВН «Парму» разрывал, на гитарке своей тренькал, мы тогда группу «Секрет» пели, не хуже Фоменко, между прочим… Мы тогда думали, мир покорим. А потом я вернулся в Колдухин, думал, вот оно, тут всё сыто и надежно. Дурак! Завод последний дым в небо выпустил и всё, денег не стало, девяностые… Жена сбежала, остался я, мотоцикл, да эти воспоминания о прошлом. Да и те время проредило.
— А если завтра завод заработает, пойдёшь туда? — спросил я, поскольку кое-что знал про будущее их «градообразующего предприятия».
Дядя Толя несколько секунд задумчиво смотрел на меня. В его рассказах всегда была какая-то поэтическая надломленность, нереализованная энергия, которая теперь тлела, как уголёк, забытый в потухшем костре.
