— Что с ними случилось? — спросила я, боясь услышать ответ. — С вашим племенем?
— Исчезли, — прошептала она. — Наши кони не могли выжить без солнечного света. А значит, и мы тоже. Фераи теряют своих фамильяров — и становятся лишь тенью себя прежних. Они утрачивают волю есть и спать. Бесцельно бродят по миру, пока не умирают от истощения… или пока их кто-нибудь не убьёт. Единственными, кого миновала эта участь, были те, кто ещё слишком мал, чтобы связаться с фамильяром. И теперь эти люди — рабы, рассеянные по всему вампирскому царству.
Она говорила тихо, почти безжизненно.
— Несколько порабощённых служат империи — разводят эфирных скакунов вместе с инженерами. Но по сути… мой народ был уничтожен. Племя Эквинокс — теперь всего лишь сноска в учебниках истории.
Я сглотнула.
— И всё же вы поддерживаете Максимиллиана? Даже несмотря на то, что он сражался за вашего императора?
— Мы все за него сражались, — глухо ответила Найра. — У нас не было выбора. Та власть, что он имеет над нами…
Она покачала головой.
— Ты не можешь себе представить, какой силой он обладает. Я лишь рада, что меня не заставили истреблять собственный народ. Не думаю, что смогла бы с этим жить.
Я опустила взгляд на свои руки, потрясённая её историей.
— А остальные? — тихо спросила я. — Люциус и Воробей? У них тоже… такие истории?
— Об этом тебе придётся спросить их саму, — сказала Найра. — Хотя удачи, если попытаешься разговорить Люциуса. Он ещё более скрытен, чем я.
Когда в комнате повисла тишина, Джинкс запрыгнула ко мне на колени. Я рассеянно почесала её за ушами, прокручивая в голове рассказ Найры.
Мне казалось, если я спрошу Люциуса и Воробья о прошлом, я услышу похожие истории — о том, как их жизни рушились, когда Максимиллиан протянул к ним руку и предложил выход из чистилища, в котором они оказались. Похоже, у него был особый дар находить потерянные души, которым не везло, и убеждать их принести ему присягу.
Именно так он поступил и со мной — с той лишь разницей, что он не сделал мою свободу условием сделки. Он мог заставить меня согласиться ещё до того, как освободил. Мог воспользоваться своей магией и своими ресурсами, чтобы держать меня под замком, пока я не приму его предложение. Но он не сделал ничего подобного. Вместо этого он дал мне безопасное место, время и пространство — чтобы прийти в себя, освоиться и самой сделать выводы.
То смятение, что гремело в моей голове с самого прибытия сюда, наконец улеглось. Я глубоко вдохнула — и почувствовала, как отпускает тугой узел в груди. Подняв голову, я встретилась взглядом с Найрой, ощущая, как внутри крепнет решимость.
— Можно попросить вас об одном?
Брови Найры сошлись.
— О чём?
— Сегодня полнолуние. Мне нужно провести Сумеречное Причастие.
Я сглотнула, внезапно ощутив себя странно беззащитной.
— Мне нужно, чтобы кто-то заменил моих сестёр-ведьм. Обе вы — если сможете, — добавила я, повернувшись к Элизе.
Элиза тут же сжала мою руку.
— Конечно, сможем, — сказала она. — Я жду этого момента уже несколько недель. Ни за что на свете не пропущу.
— Согласна, — кивнула Найра. — Мы будем рады помочь.
Я выдохнула, только теперь осознав, что всё это время сдерживала дыхание.
— Спасибо, — сказала я, и благодарность разлилась тёплой волной внутри. Я так боялась, что они откажут. Если бы Найра попросила меня участвовать в церемонии бога смерти, я, вероятно, отказалась бы не раздумывая. А они не колебались ни секунды.
— Вы не представляете, что это для меня значит.
— Мы прекрасно понимаем, что это значит, — мягко сказала Элиза. — А теперь скажи, что ещё от нас нужно — и мы всё устроим.
![]()
Несколько часов спустя я стояла у входа в часовню Тенеброса, и моя рука зависла над дверной ручкой. Я никогда прежде не входила в храм бога смерти, и при мысли о том, что делаю это впервые, по позвоночнику пробежала холодная дрожь.
Но мне сказали, что Максимиллиан здесь. А мне нужно было с ним поговорить.
Я всё ещё чувствовала покалывание его лба, прижатого к моему, всякий раз, когда думала о нём. Всё ещё видела тот раскалённый, ослепительный гнев в его глазах — ради меня. Между нами оставалось слишком многое невысказанное, и дальше игнорировать это было невозможно.
Собравшись с духом, я обхватила пальцами ручку в форме ворона и потянула. Тяжёлая дверь со скрипом открылась, открывая камерное святилище за ней. Я замерла на пороге, вглядываясь внутрь.
Я ожидала, что часовня окажется зловещей и давящей, но, хотя она и была погружена во тьму, в этом пространстве ощущалась несомненная святость. Сводчатые потолки и сложная каменная резьба придавали ему величие — несмотря на скромные размеры. Десятки свечей мерцали мягким светом, создавая интимное сияние, а лунный свет просачивался сквозь витражи, рассыпая по тёмному каменному полу приглушённые узоры глубоких пурпурных, синих и чёрных оттенков.
У дальней стены стоял простой чёрный алтарь, а за ним возвышалась искусно вырезанная статуя Тенеброса из обсидиана. Скульптор изобразил его высоким и внушительным — с вытянутыми конечностями и чётко очерченными, словно высеченными из камня, чертами лица. Его перьевые крылья были сложены за спиной, широкие плечи укрывал струящийся плащ. В одной когтистой руке он держал символ своего священного сана — скипетр с венчающим его закрытым глазом; на вершине сидел ворон, а по древку извивалась змея.
Максимиллиан стоял на коленях перед алтарём и статуей, сложив руки в безмолвной молитве. Казалось, тяжесть всего мира давит на него — голова склонена, плечи едва заметно поникли.
Лунный свет стекал по его волосам цвета грозовых туч и скользил по спине белоснежной рубашки. В этот момент он напоминал мне светящуюся звезду, спрятанную где-то в дальнем уголке небесных чертогов, которыми когда-то правил его бог.
Я задержалась у входа в храм, внезапно почувствовав себя лишней. Я могла лишь представить, какие мысли сейчас терзают Максимиллиана — ярость к Винициусу, стыд за то, что он не смог защитить людей, похищенных прямо у него под носом, горечь предательства, когда его собственные подданные столь откровенно попрали его принципы. Всё это казалось слишком личным. Я сделала шаг назад, уже готовая тихо выскользнуть за дверь.
— Останься.
Низкий, мягкий рокот его голоса остановил меня на месте.
Он поднялся. В его движении не было привычной грации — словно невидимая тяжесть тянула за конечности. Когда он повернулся ко мне, в его глазах читалась тревога. На нём была простая белая рубашка и тёмно-серые брюки — никакой привычной роскоши, никакого великолепия.
И несмотря на всё — на то, что он вампир, а я ведьма; на то, что мы стоим в храме бога, чьи дети ответственны за всё зло этого жестокого, искалеченного мира — что-то болезненно сжалось у меня в груди при виде этой его уязвимости. Я была уверена: немногие когда-либо видели его таким. И ещё меньше увидят.
— Прости, что вторглась, — сказала я как можно непринуждённее. Сцепила руки за спиной, чтобы не теребить их. Боги, почему я так нервничаю? — Но Люциус сказал, что я найду тебя здесь.
— И вот я здесь.
Тень в его взгляде слегка рассеялась, но лицо оставалось непривычно серьёзным — ни привычной усмешки, ни дразнящей иронии.
— Присядь со мной.
Он опустился на одну из скамеек в задней части часовни, и я последовала его примеру.
Между нами повисла тишина. Он поднял взгляд на витражи слева от нас. Каждый из них изображал отдельную главу истории Тенеброса — его первоначальное рождение как Астеллиона, Бога Ночи; его преждевременную гибель от руки брата Фаэроса; и его воскресение в облике Бога Смерти и Отца Вампиров.
— Мы не всегда были такими, знаешь, — сказал Максимиллиан, глядя на витраж, где Атанасия стоит на коленях перед телом Астеллиона, а серебряные слёзы струятся по её тёмному лицу и собираются лужицей на его изломанном теле.
