Я моргнула.
— Какими?
— Жестокими. Алчными. Поглощёнными жаждой крови и власти.
Его взгляд скользнул к другому витражу — Астеллион парил в ночном небе, венец звёзд сиял вокруг его головы, словно нимб, а за спиной распахивались крылья цвета полуночи.
— Вампиры сосуществовали с людьми куда дольше, чем враждовали с ними.
Я нахмурилась. Согласно хроникам и легендам, вампиры не всегда были кровопийцами и слугами Бога Смерти. Когда-то их называли Ночерождёнными — мирной небесной расой, обитавшей в Ноксалисе и правившей своими подданными с состраданием, используя магию звёздного происхождения, чтобы делать мир лучше. Когда Астеллион погиб, его мать Атанасия с помощью своей тёмной силы вернула его к жизни — как неживого бога. Но этим она невольно наложила проклятие на Ночерождённых, превратив их в тех неживых существ, какими они являются теперь.
— Это было тысячи лет назад, — сказала я. — Задолго до твоего рождения.
На третий день моего пребывания здесь я изучила родословную дома Старкло. Максимиллиану было почти шестьсот лет. По вампирским меркам — не древность, но и не мальчишка.
— Да. Но даже после Войны Хаоса мы находили способы сосуществовать с людьми. Заключали взаимовыгодные соглашения — несмотря на гнетущие условия Полуночных Аккордов. Это правда, что некоторые из нас — например, Сангвис Ноктис — прибегали к… сомнительным практикам. Но мы, вампиры Психорос, всегда старались держаться чести. Наши предки понимали: пусть не все существа наделены равными способностями, но все мы связаны, вплетены в единое полотно мироздания. И мы делали всё, чтобы сохранить это понимание даже после проклятия. И всё же… с тех пор как Владимир взял власть…
Он не договорил, но напряжение в его голосе повисло в воздухе тяжелее любых слов.
— Ты не можешь утверждать, что Владимир виноват во всех поступках вампиров, — возразила я. — Ваш род вёл себя жестоко задолго до того, как он стал верховным лордом дома Инвиктус, не говоря уже об императорском троне. И, насколько я читала, вы вполне охотно истребляли людей вместе с ним во время войны.
Максимиллиан долго молчал. Затем сунул руку в карман и достал карманные часы. Не говоря ни слова, протянул их мне.
Я открыла крышку — и увидела миниатюрный портрет женщины. Длинные серебристо-белые волосы, добрые голубые глаза, вневременная, утончённая красота. И заострённые уши вампира.
— Кто это? — спросила я.
— Одесса Старкло, — ответил он. — Моя мать.
У меня приоткрылся рот. Я вгляделась в портрет — теперь я видела сходство: полные губы, чуть опущенные уголки глаз — те же, что и у Максимиллиана.
— Твоя мать — вампир? Но я думала…
— Что только аморте могут рожать изначальных вампиров, — кивнул он. — Это правда. Моя мать — одна из немногих, кто пережил роды достаточно долго, чтобы отец успел обратить её.
Я тихо выдохнула.
— Значит, тебя, по сути, воспитывали человеческая мать и отец-вампир.
Неудивительно, что Максимиллиан не пытался искоренить человечность в своих вампирских детях. В отличие от многих, он не видел в ней слабость, которую нужно уничтожить.
Лорд-вампир кивнул.
— Она сохранила свою человечность ещё долго после обращения. Думаю, именно поэтому мой взгляд на людей так отличается от взглядов моих собратьев. Она была марисианкой, и рассказывала мне истории о самых почитаемых морских героях Мариса — о тех, кто прокладывал путь сквозь опасные воды, кишащие морскими чудовищами, чтобы открыть новые земли.
В его голосе появилась мягкость.
— А в штормовые ночи она пересказывала легенды о морских сиренах, управляющих приливами своим голосом — и способных тем же голосом увлечь мужчину на гибель.
Он улыбнулся, и ностальгия в его голосе болезненно отозвалась во мне тоской по собственной матери. Она тоже рассказывала мне истории в детстве — о трёх дочерях Гекаты, богинях судьбы Мойрах, и об их мужских двойниках — Мискосе и Скотосе, близнецах-богах хаоса, которые с наслаждением нарушали естественный порядок вещей, лишь бы досадить старшим сёстрам.
Их проделки сквозь века оставили за собой целое полотно мифов и легенд, и я часто ловила себя на том, что куда больше сочувствую им, чем их строгим сёстрам.
— Что случилось с твоей матерью? — тихо спросила я. — Она жива?
— Мой отец убил её.
Горе и ярость, скрытые в этих четырёх коротких словах, ударили меня под дых.
Я молчала. Максимиллиан смотрел прямо перед собой, и по тому, как напряглась его челюсть, было видно, с каким трудом он сдерживает рвущиеся наружу эмоции.
— Моя мать была решительно против Войны Вечной Ночи, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда от статуи Тенеброса. — Она ненавидела смерть и разрушение, которые мы несли людям. Ненавидела то, что мы с отцом играли в этом ключевую роль. Она умоляла нас одуматься. Но мы зашли слишком далеко, слишком…
Он провёл рукой по волосам, и на лице его отразилась мучительная боль.
— Мы не знали, что она тайно помогает людям, пока один из детей Владимира не поймал её с поличным. Её притащили к императору в цепях и приговорили к смерти — от руки собственного мужа.
Его лицо словно окаменело. Он сжал спинку передней скамьи, и когти впились в тёмный орех дерева.
— Я никогда не забуду пустое выражение на лице отца, когда он обезглавил её перед всем вампирским двором нашим фамильным мечом. Никогда не забуду, как будто это моё сердце раскололи надвое, а не её шею.
Он повернулся ко мне, и сила его взгляда буквально пригвоздила меня к месту. Я не могла отвести глаз.
— Мой отец любил мою мать больше всего на свете. Не было ничего, чего бы он не сделал ради неё — ни бури, которую бы не пережил, ни горы, которую бы не свернул, лишь бы заслужить её улыбку. И когда я увидел, как он не только хладнокровно лишает её жизни, но и продолжает жить так, будто ничего не произошло… тогда я понял: что-то очень, очень не так.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я.
Максимиллиан мягко забрал у меня карманные часы.
— Когда Владимир объявил войну Хелиарису, это было так, словно кровавая приливная волна захлестнула всё вампирское королевство. Мы все оказались втянуты — жажда завоеваний, расширения границ, доказательства превосходства над дневными ходоками. Это была ненасытная жажда власти, выходящая далеко за пределы выживания или традиции.
В его голосе звучал стыд — тяжёлый, пропитанный невысказанными сожалениями.
— Вампиры Психорос гордятся самоконтролем. С юности мы часами медитируем каждый день, чтобы развивать способности и защищать разум от перегрузки. И всё же я не осознал, что на меня опустилась неестественная пелена, пока известие об аресте матери не встряхнуло меня, словно удар молнии.
Его взгляд стал жёстким. Он сжал мою руку — так крепко, что костяшки болезненно прижались друг к другу. Но я была слишком захвачена моментом, чтобы обращать внимание на боль.
— Император держит нас в каком-то магическом захвате, Китана. Он использует тёмное колдовство, чтобы заставлять нас исполнять его волю. Иначе невозможно объяснить, как он заставил моего отца — сильнейшего менталиста нашего дома — убить мою мать без малейшего колебания или раскаяния. Это же объясняет, как ему удалось впервые в истории объединить все четыре дома, тогда как ни одному верховному лорду прежде подобное не удавалось. Никто не смеет ему возражать. И когда мой внутренний взор открылся истине, я начал замечать признаки ментального контроля повсюду.
— Ты хочешь сказать, что считаешь, будто император каким-то образом поработил каждого вампира в Ноксалисе? — спросила я, и мой голос предательски сорвался вверх от неверия. — Это невозможно. Ни один человек не обладает такой силой. И к тому же вампиры не могут подчинять друг друга.
Насколько я понимала, создатель мог принуждать своих обращённых детей к повиновению. Но этот уровень власти не распространялся дальше — они не могли напрямую управлять потомками своих потомков. И уж точно не могли подчинять вампиров из других домов.
