халат на ней сидел чуть иначе, строже, застёгнутый на все пуговицы, с бейджем, выправленным поверх нагрудного кармана. Семён отметил это автоматически, как отмечал всё, что касалось Ордынской, с навязчивой наблюдательностью, списываемой им на профессиональную привычку.
Роль лидера давалась ей тяжело. Семён видел это по утрам, когда Лена принимала рапорт от ночной смены и голос её звучал тише, чем требовалось для командира. Медсёстры переспрашивали, и ей приходилось повторять, и от этого у нее розовели щеки. Она была сильнее всех в этой ординаторской, биокинетик, способный удерживать кровоточащий сосуд на расстоянии, и слабее всех в том, что касалось голоса, приказа и давления взглядом.
Сейчас лицо у неё было растерянным, брови сошлись на переносице. Семён поймал себя на привычной мысли, давленной, но всё равно прорывавшейся: красивая. Она была красивой, когда сосредоточивалась, и эта красота не имела отношения к чертам лица, она шла от напряжения, от собранности и усилия, с каким Лена втискивала себя в роль, скроенную под людей громче и жёстче неё.
— Ребята, — сказала она, и по тому, как она назвала их «ребята», а не по именам и не по фамилиям, Семён понял, что случилось что-то, выходящее за рамки утренней рутины. — Спуститесь в пятую смотровую. Там пациент, мужчина, тридцать лет, поступил час назад с жалобами на боли в животе и слабость. Я пыталась его просканировать.
Она замолчала. Пальцы её правой руки потёрли левое запястье.
— Моя магия соскальзывает, — сказала она. — Я направляю биокинез на его тело, а он не входит. Как вода по стеклу. У меня такого не было ни разу.
Глава 12
Семён посмотрел на Грача. Грач посмотрел на него. Тоска в глазах диагноста сменилась на профессиональный интерес.
— Пятая смотровая? — переспросил Грач, и впервые за утро голос его прозвучал без надлома.
— Да — подтвердила Ордынская.
Грач встал из-за стола. Кофе в его кружке так и остался нетронутым.
Пятая смотровая располагалась в конце коридора приёмного покоя, за стеклянной перегородкой, отделявшей диагностическую зону от общего потока. Семён шёл за Ордынской и Грачом, и на ходу по внутреннему набрал Зиновьеву.
— Александра, спустись в пятую, — сказал он в трубку. — И возьми портативный анализатор.
Зиновьева не стала переспрашивать. Голос Семёна, видимо, дал ей достаточно информации, потому что она ответила коротким «иду» и повесила трубку.
У двери смотровой стоял Коровин. Старший фельдшер уже успел заглянуть внутрь, и по тому, как он привалился плечом к косяку и сложил руки на груди, Семён понял, что Коровин провёл первичную оценку и не нашёл ничего, требующего экстренных мер. Поза была спокойной, рабочей.
— Давление сто двадцать на восемьдесят, — сказал Коровин, когда Семён поравнялся с ним. — Пульс семьдесят два, ритмичный. Температура тридцать шесть и шесть. Сатурация девяносто восемь.
Это были идеальные цифры. Семён кивнул и вошёл.
На кушетке сидел мужчина лет сорока. Тёмные волосы с лёгкой проседью на висках и ухоженная бородка, с ровной линией по скулам. Костюм-тройка из тонкого серого сукна, белая рубашка с перламутровыми запонками, и на левом запястье дорогие часы. Мужчина сидел прямо и при виде входящих вежливо, слегка наклонил голову.
— Аркадий Дмитриевич Лощинин, — представился он. — Приехал из Москвы вчера вечерним поездом.
Голос у него был уверенным, цвет лица был здоровым, с лёгким загаром. Семён автоматически отметил: конъюнктивы розовые, склеры белые, лимфоузлы на шее при беглом осмотре не увеличены. По внешнему виду перед ним сидел здоровый, хорошо питающийся мужчина, приехавший на плановое обследование.
— Что привело вас к нам? — спросил Семён.
Аркадий Дмитриевич улыбнулся и его улыбка была обаятельной, располагающей.
— Мой личный лекарь, потомственный маг, мастер-целитель, неделю назад огорошил меня заявлением, — сказал он, и в его голосе была ирония человека, рассказывающего забавный анекдот. — Он обследовал меня с помощью Искры, как делает каждые полгода, и заявил, что мой внутренний резерв исчерпан. Что я умру до конца месяца. Медицина здесь бессильна, и мне следует привести дела в порядок.
С виду здоровый и подтянутый, он развёл руками.
— Посмотрите на меня. Я чувствую себя превосходно. Бегаю по утрам, ем с аппетитом, сплю как младенец. Какой конец месяца? Я сбежал от него. Слышал, что у вас в Муроме открыли Диагностический центр, где лечат доказательной медициной, без шарлатанства. Докажите мне, пожалуйста, что мой лекарь сошёл с ума.
Ордынская стояла у стены, скрестив руки, и молчала. Семён видел, как она посмотрела на пациента, потом отвела взгляд и потёрла левое запястье.
Зиновьева вошла с портативным анализатором в руках и стопкой бланков под мышкой. Она поставила анализатор на столик, набрала кровь из вены в три пробирки и загрузила первую в аппарат. Пока анализатор жужжал, обрабатывая образец, она наклеила электроды ЭКГ на грудную клетку пациента и запустила запись.
Лента поползла из аппарата. Зиновьева оторвала её, расправила на столе и провела пальцем по зубцам.
— Синусовый ритм, — сказала она. — Частота семьдесят, интервалы в норме. Электрическая ось без отклонений. Чистая плёнка.
Анализатор пискнул. Зиновьева вытянула из щели распечатку и пробежала по ней глазами.
— Биохимия, — произнесла она, и по её голосу Семён понял, что диагност не нашла зацепки. — Билирубин общий тринадцать. АЛТ двадцать два, АСТ девятнадцать. Щелочная фосфатаза шестьдесят восемь. Креатинин восемьдесят девять, мочевина пять и два. Глюкоза четыре и семь. Гемоглобин сто сорок шесть. Всё в абсолютной норме.
Аркадий Дмитриевич повернулся к Семёну с торжествующей улыбкой.
— Ну вот, — сказал он. — Что я говорил? Здоров как бык. Шарлатан мой лекарь, самый настоящий.
Семён не ответил. Он смотрел на Грача.
* * *
Распыление.
Фырк знал это слово. Слышал его от кенгуру, и тогда оно казалось байкой, страшилкой для первоходов. Сейчас оно прозвучало из пасти существа, старше любого духа в зале, и по тому, как вздрогнули ярусы, как качнулись головы медведя, ястреба, совы и безымянных сгустков света под сводом, Фырк понял, что слово было приговором, и Великий Обвинитель ждал от Совета подтверждения.
Фырк стоял на арене, его мех целиком стоял дыбом, а хвост, задранный трубой минуту назад, медленно опустился. Усы, расправленные на входе, обвисли. Лапы, державшие его на полированном базальте, подрагивали. Он чувствовал, как дрожь поднимается от подушечек вверх, по голеням, по хребту, добираясь до затылка.
Распыление. Конец. Полный, окончательный, без астральных останков на орбите Сатурна, без шанса на возвращение. Кенгуру врал про кольца, но про распыление он говорил правду.
С нижнего яруса раздался звук.
Мягкий стук лап о камень. Лёгкий, четвероногий, и Фырк повернул голову на этот стук, потому что он его
