сильнее, чем был до падения. Крыло я потерял в одиночку. Силу вернул в паре.
На ярусах загудело. Гул поднимался волнами, перекатываясь от нижних рядов к верхним, и Фырк чувствовал, как дрожит базальт арены под лапами. Духи переговаривались, поворачивали головы, и по амфитеатру пробегали тревожные, частые вспышки света.
Змей резко свёл кольца. Голова его метнулась к Ворону, язык выстрелил из пасти и повис в воздухе в метре от единственного глаза птицы. Ворон не шевельнулся.
— Такого не было со времён первых Пактов, — прошипел змей, и от шипения по стенам амфитеатра побежала изморозь. — Четыре тысячи лет мы жили по Уставу, четыре тысячи лет равновесие держалось, и вот птенец и котёнок заявляют мне, что Устав ошибался?
Люмьер расправил крылья. Звёздные перья развернулись над троном, и амфитеатр стих.
— Достаточно, — произнёс орёл, и в голосе его Фырк услышал сомнение. Главный Судья сомневался, и от этого свиток в его когтях дрогнул, и по полупрозрачному пергаменту прошла рябь. — Совету предъявлены факты, меняющие суть обвинения. Три духа, привязанные к смертным, заявляют об усилении Искры. Совету необходимо время для изучения.
Люмьер повернулся к змею.
— Великий Обвинитель, распыление откладывается до завершения совещания.
Змей зашипел. Протяжно, и от этого шипения у Фырка заныли скулы. Его язык метнулся в воздухе, ощупывая пространство перед мордой орла, жёлтые глаза сузились до двух вертикальных щелей. Потом змей медленно, плотнее свернул кольца и опустил голову на верхний виток. Он согласился. Вынужденно, скрипя зубами, но согласился.
Фырк стоял на арене и чувствовал, как по хребту проходит судорога облегчения. Распыление отложено. Пока отложено, на час, на день, на сколько хватит терпения у изумрудного змея и каждая выигранная минута была минутой жизни.
Стражи двинулись к нему. Каменные ноги загрохотали по арене, алебарды качнулись, и правый страж протянул руку к Фырку.
Серебристая искра вспыхнула в центре арены.
Она появилась без звука и предупреждения, яркая точка, повисшая в воздухе на уровне груди каменного стража. Страж отдёрнул руку, потому что искра обожгла каменные пальцы.
Точка расширилась, закрутилась воронкой, и воронка прорвала пространство, и из прорехи, из серебристого мерцания, на арену вывалилось маленькое серое тело с растопыренными перепонками между лапами.
Белка-летяга приземлилась на полированный базальт, проехала на животе полметра и вскочила на все четыре лапы. Серебристый мех стоял дыбом, уши прижаты к голове, большие глаза бегали по амфитеатру.
Фырк уставился на неё. Она запыхалась, мех на боках ходил ходуном от частого дыхания, и в ее глазах горела настоящая, звериная паника.
Белка проигнорировала Люмьера и змея. Стражей, ярусы с сотнями древних духов, глядевших на неё. Она развернулась к залу и крикнула. Ее тонкий, с вибрирующим обертоном голос ударил по амфитеатру, отразился от базальтовых стен и вернулся эхом.
— Меня зовут Айла! Я дух-хранитель султана в Измире. Радулов! Он открыл ловушку! Лукумон в западне, под землёй, с женой! Радулов вооружён и угрожает его убить! Ему нужна помощь, сейчас, немедленно!
Амфитеатр вздрогнул. По ярусам прошла волна движения, сотни голов повернулись к арене, и Фырк услышал, как Ррык утробно зарычал и от этого рычания ближайшие ложи задрожали.
Фырк перестал думать. Суд, распыление, Устав, змей с изумрудной чешуёй, всё это вылетело из головы мгновенно, и на месте, занятом секунду назад страхом за собственную жизнь, осталось одно слово.
Двуногий.
Он рванулся к Айле, к серебристому мерцанию портала, ещё державшемуся за её спиной, и лапы ударили по базальту с частотой, на какую был способен бурундук, бегущий со скоростью, превышавшей его собственные представления о возможном. Два метра до портала, полтора, метр.
Каменные древки скрестились перед его мордой.
Стражи перехватили его алебардами, образовав крест из двух каменных древков, и Фырк врезался в них грудью. От удара его отбросило назад, и он перекувырнулся на спину.
Фырк вскочил и бросился снова. Ударился о древки, отлетел, вскочил, ударился. Каменные стражи стояли неподвижно, и алебарды держали крест. Фырк бился о них ритмично и бесполезно.
Как Айла прошла сюда? А ему не выбраться никак!
— Пустите меня! — крикнул он, и голос его сорвался на визг, и от этого визга по арене прошла дрожь. — Ему нужен его Сонар! Без меня он слепой! Пустите!
Люмьер смотрел на бурундука, бившегося о каменные алебарды. Змей поднял голову с колец и тоже смотрел. Ррык привстал на передних лапах, и грива его пылала. Шипа стояла на арене рядом с Айлой, и ее хвост ходил из стороны в сторону, как маятник.
Совет молчал. Сотни древних духов смотрели на маленького бурундука, колотившего каменные алебарды лапами, и молчали, и в этом молчании, в тишине лунного амфитеатра, под голубым диском Земли, висевшим над сводом, звучал один хриплый, срывающийся голос.
— Пустите меня к нему.
* * *
Ника стояла и молчала. Она смотрела на меня, и я поймал краем зрения её взгляд. Она не знала, блефую я или нет. Фельдшер в ней оценивал ситуацию клинически: послеоперационный отёк ствола, зависимость от аппарата, центральный катетер. Всё, что я сказал о девяноста секундах, было правдой, и она это знала лучше меня. Но Ника смотрела на меня сейчас глазами жены, и эти глаза искали на моём лице подсказку, и я не дал ей ни одной, потому что подсказка сломала бы блеф.
Радулов смотрел мне в глаза. Он пытался прочитать то, что стояло за моими словами, и я чувствовал это по давлению браслета на запястье. Тёмный металл похолодел, забрало в голове уплотнилось, и ментальный зонд магистра скользил по поверхности моей защиты, ища щель. Щели не было. Браслет Лукумонов держал, и всё, что Радулов видел снаружи, было неподвижное лицо лекаря, с пальцами на силовом кабеле и катетере.
Он не мог меня прочитать. Без ментального доступа оставались глаза, интонация и поведенческие маркеры, и по ним я не давал ничего. Радулов умел читать людей. Но только людей без браслетов.
— Ты блефуешь, — сказал он, и в голосе его сквозила надежда на то, что он прав.
— Проверь, — ответил я.
Мои пальцы на кабеле и катетере оставались неподвижными. Я надеялся, что он не проверит, потому что вырвать катетер из вены умирающей женщины, пусть даже незнакомой, пусть даже ради Ники, я не мог. Тело Ильи Разумовского узнало её, когда я ещё не знал её имени, и слёзы, хлынувшие у операционного стола, были настоящими, они оставили после себя след, который не стирался усилием воли. Я знал, что не смогу. Радулов не знал. И браслет гарантировал, что не узнает.
Монитор над кроватью Анны пикал ровно.
