равенстве, а потом включали генераторы. Слова всегда были красивыми, а конец всегда одинаковым. Бурундук будет распылён. А тебе будет закрыт доступ к астралу навсегда. Таков закон.
Амфитеатр молчал.
Я чувствовал на себе сотни взглядов, со всех ярусов, и давление этих взглядов ощущалось физически. Люмьер сидел на своём месте, сложив крылья, и звёздные глаза орла смотрели на меня без выражения, с ожиданием, привыкшего судить и готового выслушать, а уже после, ударить. Хорста лежала на нижнем ярусе, её старые глаза были полуприкрыты, но я видел, что она слушала. Альдо-куница сидел чуть выше, обвив хвостом перекладину, его янтарные глаза перебегали от меня к Змею и обратно.
Змей ждал. Он ждал от меня оправданий, клятв верности, обещаний хорошего поведения, всего того, чем смертные кормили духов тысячелетиями, а потом включали рубильник.
Я не собирался оправдываться. Я никогда не оправдывался на консилиумах, перед магистрами Гильдии и перед Императором. Оправдывается тот, кто считает себя виноватым.
Я стоял перед Советом Старейшин и молчал.
— Вы закончили? — спросил я.
Змей моргнул. Тяжёлые веки, покрытые мелкой чешуёй, сомкнулись и разошлись, и язык, вылетевший из пасти, дрогнул на полпути, словно обонятельный рецептор уловил в воздухе нечто незнакомое.
— Хорошо, — сказал я и повернулся лицом к ярусам, ко всему амфитеатру, к сотням созданий, самое молодое из которых было старше любого государства на Земле. — Тогда моя очередь. Я лекарь. И я… лечу болезни. И прямо сейчас перед собой я вижу тяжелейший клинический случай.
По ярусам прошёл шорох. Медведь на первом ряду переступил лапами. Ястреб повернул голову.
— У вас, многоуважаемый Совет, — продолжил я, и голос мой звучал ровно, — тяжелейшая форма социальной изоляции, осложнённая групповой паранойей. Прогрессирующее. И если я правильно считаю по вашим же словам, длительность заболевания измеряется столетиями.
Фырк на моём плече застыл. Коготки, впившиеся в рубашку, разжались и впились снова, и я почувствовал, как его маленькое тело окаменело в позе существа, готового к прыжку или бегству, но не знающего, в какую сторону.
— Двуногий, — осипший изумленный шепот раздался в моей голове. — Ты ставишь диагноз Совету Старейшин?
— Анамнез такой, — я проигнорировал Фырка и обращался теперь к Змею, к Люмьеру, к каждому существу на ярусах. — Первые маги вас предали. Вы получили тяжелую психологическую травму. Реакция была естественной. Вы изолировались. Ушли на Луну, заперлись в кратере, написали Устав, запрещающий привязку, и решили, что если спрятаться достаточно далеко, то угроза исчезнет. В медицине мы называем это избегающим копингом. Он работает в краткосрочной перспективе и убивает в долгосрочной.
Я сделал паузу. На ярусах было тихо, и в этой тишине я слышал только тонкий звон в ушах, оставшийся от перепада давления при переходе через портал.
— Пока вы сидели здесь и писали законы о равновесии, — продолжил я, — на Земле произошло следующее. Павел Демидов, человек, магистр-менталист, построил сеть по выкачиванию Искры из духов. Он ловил ваших молодых духов, тех самых, которых вы оставили внизу с приказом «наблюдать, но не привязываться», и выжимал из них жизнь для своих экспериментов. Потом мой отец, Григорий Радулов, перехватил эстафету у Демидова и пошёл дальше. Он построил в Эфесе установку, высосавшую досуха целый город. Десятки тысяч человеческих душ. Или кто знает в каком порядке они работали, или вместе. Сути это не меняет. Пока они это делали, Совет Старейшин заседал на Луне и судил бурундука за то, что тот помог мне спасти жизнь ребёнку. Причем не одному.
Змей раскрыл пасть. Длинные, загнутые клыки блеснули в голубоватом свете Земли, каждый толщиной с моё запястье, и я увидел, как по его телу прошла судорога ярости, волна мышечных сокращений от головы к хвосту, заставившая чешую встать дыбом.
Я не отступил. Просто привык к разъярённым родственникам пациентов, магистрам, швыряющим папки, баронам, хватающим за грудки, и одному Императору, проверявшему мою компетентность. Змей был больше и старше, но принцип оставался тем же, если ты прав, стой на месте.
— Вы говорите о равновесии? — спросил я. — О каком равновесии идёт речь? Ваших детей вырезают, а вы прячетесь. Ваши наблюдатели гибнут, а вы пишете уставы. Один маньяк десять лет строил из ваших сородичей батарейки, а вы тратите время на суд над бурундуком, единственное преступление которого состоит в том, что он выбрал человека и вместе с этим человеком сделал больше для защиты духов, чем весь ваш Совет за последнее столетие.
Я остановился. Перевёл дыхание. На моём плече Фырк сидел неподвижно, и только по частому стуку его сердца, я понимал, что он в сознании.
— Если вы хотите выжить, — сказал я, и голос мой упал до низкого, спокойного тона, — вам придется снова работать с людьми. С такими, как я. С теми, кто готов стоять рядом с вашими молодыми, лечить их и защищать. Привязка это симбиоз. Я подтверждаю как лекарь. Фырк усиливал мои способности, а я давал ему цель, знания и защиту. Мы работали в паре, и в этой паре никто не тянулся к выключателю. Если вы этого не видите, значит, болезнь зашла дальше, чем я думал.
Я замолчал. Эхо моих слов ушло в каменные стены кратера и пропало.
В амфитеатре стояла тишина.
Тяжёлая, каменная, и в ней я слышал ровный собственный пульс. Адреналин пошёл на спад, и вместе с ним уходила та острая ясность, которая держала мой голос ровным последние минуты.
Змей медленно отвёл голову назад, кольца его тела подобрались, словно он сжимался для удара или для отступления, и по тому, как ходили у него желваки за чешуёй, я не мог определить, что именно.
Первой заговорила Хорста.
Черепаха подняла голову, и движение это было таким медленным, что я успел сосчитать четыре собственных вдоха, пока её темные и глубокие глаза не остановились на мне. Голос её вошёл в мою голову мягко, без вибрации и давления.
— Мальчик говорит больно, — произнесла Хорста. — Но говорит верно. Мы потеряли четырнадцать молодых духов за последние пару лет. Я считала. Никто из Совета не считал, кроме меня.
Альдо на перекладине качнул хвостом. Куница повернула острую мордочку к Люмьеру.
Орёл сидел неподвижно. Звёздные крылья лежали вдоль тела и глаза, два белых провала без зрачков, были направлены на меня. Я не мог по ним прочитать эмоций, потому что у звёздного орла мимики не существовало в человеческом понимании, но по тому, как он медленно повернул голову к Змею и обратно ко мне, я уловил колебание. Люмьер взвешивал.
Змей зашипел. Шипение было тихим и ядовитым, и от него по нижним ярусам амфитеатра
