прошла волна беспокойства, от которой медведь на первом ряду шевельнулся, а волки прижали уши.
— Красивые слова, — прошипел Змей. — Каждый предатель начинал с красивых слов. Этот смертный простоит рядом с бурундуком десять, двадцать лет, а на двадцать первом включит генератор. Что ему помешает его включить?
— Этот смертный три часа назад оперировал собственную мать в стволе мозга, — ответил голос Альдо, и куница выпрямилась на перекладине, янтарные глаза сузились. — Он вскрыл ей череп, убрал кристалл из ствола и зашил, а потом развернулся к своему отцу и сказал, что вырвет катетер и обесточит аппарат, если тот не уберёт оружие от его беременной жены. Он был готов убить пациентку, чтобы защитить свою семью. Это не поведение человека, собирающего батарейки, Великий Обвинитель. Это поведение лекаря, у которого есть предел, и предел этот обозначен ясно.
Змей повернул голову к Альдо. Язык выстрелил из пасти и замер между ними в воздухе.
Люмьер расправил крылья.
Движение было коротким, но от этого движения по амфитеатру прокатилась волна давления, придавившая разговоры и шорохи к каменному полу. Ярусы затихли мгновенно.
— Довольно, — сказал Люмьер. Голос орла ударил меня в солнечное сплетение, и Фырк на плече вздрогнул. — Совет выслушал обвинение. Совет выслушал защиту. Совет видел то, что произошло в Эфесе, своими глазами.
Орёл сложил крылья обратно и повернул голову ко мне. Белые звёзды вместо глаз были направлены мне в лицо, и я выдержал этот взгляд, потому что за последние сутки привык смотреть в глаза существам, способным подкосить нормального человека одним видом.
— Смертный прав, — произнёс Люмьер, и от этих двух слов по ярусам прошёл вздох, шелест сотен голосов, медвежий рык и шорох лунного пламени. — Изоляция сделала нас слепыми. Мы спрятались от предательства и позволили угрозе расти у нас под носом, пока она не сожрала целый город.
Люмьер помолчал. Была абсолютная тишина.
— Приговор бурундуку отменяется, — сказал он.
Фырк дёрнулся. Коготки, державшие воротник рубашки, разжались и тут же сомкнулись снова, и я почувствовал, как по его телу, от загривка к хвосту прошла короткая судорога, та самая, которую я сотни раз ощущал после того, как тяжёлый пациент начинал дышать самостоятельно. Фырк выдохнул, и его маленькое тело обмякло, и хвост, задранный трубой, опустился и повис.
— Двуногий, — тихий сиплый голос Фырка раздался в моей голове. — Ты… ты правда только что поставил диагноз Совету Старейшин?
Я не ответил. Люмьер ещё не закончил.
— Но, — продолжил орёл, и интонация его изменилась, стала жёстче, с металлическим призвуком, — слова, сказанные здесь, требуют подтверждения делом. Ты говоришь, что привязка, это симбиоз. Ты говоришь, что люди и духи способны работать вместе. Докажи.
Люмьер наклонил голову, и звёздные глаза оказались ближе, в двух метрах от моего лица, и холод, шедший от его перьев, лёг на кожу лба.
— Установка твоего отца в Эфесе остановлена, но сеть цела. Радулов выстраивал инфраструктуру по всей Европе, и у этой сети есть центральный узел, хаб, куда стекалась выкачанная Искра. Найди этот хаб. Уничтожь его. Верни украденное. Тогда Совет поверит, что Лукумон стоит того Пакта, о котором говорил лев.
Я обвёл взглядом амфитеатр. Люмьер с холодными звёздными глазами. Змей, чьи кольца по-прежнему были подобраны для броска. Хорста, медленно кивавшая тяжёлой головой, и Альдо, чей хвост обвивал перекладину с удовлетворением существа, получившего именно тот результат, на который рассчитывал.
Условие было жёстким. Найти и уничтожить сеть международного террориста, магистра-менталиста, десять лет ускользавшего от Канцелярии Императора. Сделать это мне, лекарю из районной больницы, у которого единственное оружие, это скальпель и фамильяр весом в двести граммов.
Но если я откажусь, суд возобновится. Приговор вернётся. Фырка распылят, и всё, что я сказал здесь о симбиозе и партнёрстве, окажется тем, чем Змей считал это с самого начала: красивыми словами.
— Согласен, — сказал я.
Фырк на моём плече поднял голову.
— Двуногий, — прошептал он. — Ты хоть понимаешь, на что подписался?
— Понимаю, — ответил я мысленно.
— Нет, не понимаешь, — сказал Фырк, и в его голосе, впервые за весь этот день, мелькнула знакомая ворчливая интонация, от которой у меня потеплело за грудиной. — Но это ладно. Ты никогда не понимаешь, пока не влезешь по самую макушку. Поехали домой, двуногий. Мне тут не нравится. Публика невоспитанная и бесплатный кофе не предусмотрен.
* * *
Консилиум уместился в ординаторской. Грач стоял у доски, на которой Семён полчаса назад вывел маркером два слова: «Каменная печень», и под ними, столбец идеальных цифр биохимии, каждая из которых насмехалась над тем, что лежало под рёберной дугой пациента.
Аркадия Дмитриевича отправили в палату. Он ушёл на своих ногах, в безупречном костюме, с улыбкой, которая осталась висеть на его лице даже после того, как Грач произнёс слово «перикардиальный выпот». Улыбка держалась, потому что пациент не понимал, что означают термины, но понимал главное, что лекари не знали, что с ним, и это, вопреки логике, его обрадовало. Если они не знают, значит, лекарь в Москве мог ошибиться. Значит, он, возможно, не умрёт.
Семён отпустил эту мысль. Она не поможет ни диагнозу, ни пациенту.
Грач ходил по ординаторской. К окну, разворот, к дивану, разворот. Маршрут повторялся, и по тому, как Грач подносил руку к подбородку на каждом развороте, касался его кончиками пальцев и опускал, Семён понимал, что диагност перебирал варианты, и ни один не ложился.
За столом, обложившись распечатками сидела Зиновьева, она перечитывала анализы в третий раз. Маркер в её пальцах постукивал по столешнице, и ритм постукивания ускорялся с каждым прочитанным бланком. Она искала зацепку в цифрах, и цифры отвечали ей ровной, непробиваемой нормой.
Ордынская сидела на подоконнике, обхватив колени. Биокинез, соскользнувший с пациента в смотровой, оставил у неё на лице выражение человека, уткнувшегося ладонями в стеклянную стену. Её Искра чувствовала разрушение внутри Аркадия Дмитриевича, но добраться до него через кровь не могла, словно кровь в его венах работала экраном, непроницаемым для магического контакта.
— Так не бывает, — сказал Грач, останавливаясь у доски. Он смотрел на столбец цифр, и пальцы, только что касавшиеся подбородка, сжались в кулак и медленно разжались. — Печень разрушена. Перикард полон жидкости. Внутри у него катастрофа. А кровь показывает здорового мужчину, бегающего по утрам. Ферменты печёночного распада должны зашкаливать, белковые фракции должны быть перекошены, билирубин должен лезть за двести. Ничего этого нет. Если только…
Грач замолчал на полуслове. Семён видел, как остекленел его взгляд, зрачки расфокусировались, уходя в ту точку, где мысль, прятавшаяся на периферии сознания, выходит на свет.
Грач повернулся к доске и стёр цифры
