Семьдесят четыре удара в минуту. Аппарат ИВЛ шипел, вдувая воздух в лёгкие женщины, спасённой моими руками десять минут назад. Мои пальцы лежали на кабеле, питавшем этот аппарат, и от тонкости зазора между жизнью и смертью, умещавшегося в одном рывке правой руки, у меня пересохло во рту.
Радулов молчал. Он стоял с пистолетом, направленным в Нику, и смотрел на мою правую руку, на пальцы, обхватившие кабель, и я видел, как ходят желваки у него на скулах, перекатываясь под кожей.
Радулов считал. Просчитывал варианты, ход за ходом, и в каждом варианте натыкался на одну и ту же стену. Он не знал, блефую я или нет, а цена проверки была его женой.
Браслет предупредил.
Тёмный металл на правом запястье раскалился, и по насечкам прошла яркая, обжигающая зелёная вспышка, от запястья до локтя. Я отдёрнул руку от кабеля, и в ту же секунду воздух в боксе стал тяжёлым, и от этой плотности заложило уши.
Кардиомонитор над кроватью Анны взвизгнул. Зелёная кривая ЭКГ пошла рябью, распалась на зубцы, потом выправилась и снова задёргалась, и частота писка скакнула с семидесяти четырёх до ста двадцати и обратно. Электромагнитная помеха. Мощная, бившая по всей электронике в помещении разом. Бестеневая лампа над операционным столом мигнула, погасла, вспыхнула снова вполнакала и погасла окончательно.
Бокс залил полумрак. Единственным источником света остались экраны мониторов, мерцавшие рваными зелёными линиями, и тусклое аварийное освещение на потолке, едва достаточное, чтобы различать контуры.
Ника прижала ладони к ушам. Я видел, как она согнулась, упёршись плечом в стену рядом с аппаратом ИВЛ, и лицо у неё побелело. Давление било по барабанным перепонкам, я чувствовал его тоже, глухой нарастающий гул на грани инфразвука, заставлявший дрожать внутренности и вибрировать стеклянные ампулы на стойке с препаратами.
Радулов отшатнулся от кровати. Пистолет выпал из его руки, ударился о пол и отлетел под стойку с инфузоматами, звякнув о металлическую ножку. Радулов не посмотрел на него. Глаза его были направлены на дальнюю стену бокса, туда, где бетон начал светиться изнутри, серебристым, холодным светом, проступавшим сквозь толщу стены.
Он вскинул обе руки перед собой, ладонями наружу, и я увидел, как воздух между его пальцами сгустился, задрожал, и по кончикам пальцев пробежали тусклые, рыжие искры. Он ставил щит. Магистр-менталист, державший под контролем целый город, собирал всю оставшуюся Искру в защитный контур, и по тому, как тряслись его руки, я понимал, что противник, шедший к нам сквозь бетонную стену подземного бункера, был из тех, против кого щит Радулова не годился.
Стена лопнула.
Бетон разошёлся ровно и в разрезе засветилось серебряное пламя, в глубине которого пульсировали символы, менявшие форму с каждым импульсом. Разлом расширялся, раздвигая края бетона, и от него в бокс хлынул холодный лунный свет, заливший пол, стены, операционный стол и лицо Анны на подушке.
Из разлома шагнул лев.
Я узнал его сразу — Ррык, Хранитель Москвы. На свадебном банкете он занимал полкомнаты, и тогда я уже не мог представить существо крупнее. Сейчас он уменьшился, уплотнился до размеров настоящего льва, но от этого стал только тяжелее, и каждый шаг его лап вдавливал наливной пол, оставляя в нём неглубокие вмятины. В гриве тлели искры, и от них бежали рыжие отсветы по потолку бокса.
За Ррыком из серебряного пламени выступила куница. Альдо, член Совета Старейшин, вытянутый, с мехом цвета старого золота и глазами, горевшими в полумраке двумя янтарными точками. Он бесшумно двигался по полу, обтекая ножки стоек и стойку капельницы, и от его тела расходилась волна жара,
Третьей вошла черепаха. Хорста. Панцирь её был тёмным, с прожилками серебра, и занимал в ширину полтора метра. Она двигалась медленно, и от каждого её шага по полу расходилась мелкая рябь, как по поверхности пруда от брошенного камня. Голова, вытянутая из-под панциря, была древней и морщинистой.
Последним из разлома вышел орёл.
Люмьер. Старейшина Совета. В подземном боксе Радулова он уменьшился до размеров крупного беркута, и звёздный свет, составлявший его тело, горел приглушённо, подстроившись под тесноту помещения. Вместо глаз у него были две белые точки, и когда он посмотрел на Радулова, я почувствовал, как от этого взгляда температура в боксе упала на несколько градусов.
Ника вжалась в стену. Она убрала ладони от ушей, руки повисли вдоль тела. Она смотрела широко раскрытыми глазами, полными ужаса, впервые увидевшего то, о чём ей рассказывали, но во что она по-настоящему не верила.
Она видела их…
Аура Старейшин, давившая на пространство до вибрации бетона, сделала их видимыми даже для человека. Или… они хотели, чтобы она видела их?
Ника смотрела на льва с тлеющей гривой и куницу с янтарными глазами, на черепаху, от чьих шагов дрожал пол, и орла из звёздного света, и по тому, как у неё дрогнула нижняя губа, я понял, что мир, в которым она прожила, только что расширился втрое, и ей требовалось время, чтобы это вместить.
Люмьер расправил крылья. В подземном боксе крылья развернулись на три метра, от стены до стены, и от взмаха по помещению прошла астральная, тяжелая волна. Она прокатилась по полу, по стенам, сбила со стойки лоток с инструментами и ударила Радулова в грудь.
Радулов отлетел к гермодвери. Спина его врезалась в металл. Щит, собранный им из последних остатков Искры, лопнул, рассыпавшись по полу рыжими искрами. Он ударился затылком о дверную раму, сполз по стене на пол и остался сидеть, упёршись ладонями в наливное покрытие, и на его лице было выражение, человека увидевшего масштаб того, с чем он собирался воевать.
Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом на Люмьера, на Ррыка, на Хорсту и Альдо. Четыре Старейшины стояли в операционной, и между ними и Радуловым было три метра и пропасть, измеряемая тысячелетиями. Менталист, построивший империю на краденой Искре, сидел на полу перед существами, жившими на свете задолго до первого человеческого костра.
Радулов встал. Медленно, опираясь о дверную раму, и я видел, как подрагивают его колени. Он посмотрел на Анну, лежавшую на операционном столе, на экран кардиомонитора, на зелёную кривую, по-прежнему бившуюся ровно, и по его лицу прошло что-то, похожее на прощание. Потом он повернулся к гермодвери, вдавил ладонь в панель замка, и дверь зашипела, отходя в сторону.
На пороге он обернулся. Глаза его нашли мои, и в этих глазах, стоял привычный холодный расчёт. Он уходил, потому что оставаться означало гибель, и он выбирал жизнь, и в этом выборе оставлял жену,
