и я видел, как сузились его зрачки, это был рефлекс на выброс адреналина.
— Ты не посмеешь, — произнёс он, и впервые за всё время голос его дал тонкую трещину, едва различимую, но я её услышал. — Это твоя мать. Ты лекарь, Илья. Ты только что четыре часа стоял над ней, по локоть в её черепе, и спасал ей жизнь. Ты не убьёшь собственную пациентку.
— Меня волнует моя жена, — сказал я. — И мой ребёнок, живущий у неё под сердцем. Они мои. А вас двоих я вижу второй раз в жизни. Для меня ты террорист, наводящий ствол на беременную женщину. А она, — я кивнул на Анну, — пациент, чьё имя я узнал несколько часов назад.
Глава 13
Грач стоял рядом с кушеткой и не двигался. Он взял у Зиновьевой распечатку с анализами, прочитал и положил на стол. Потом он снял с шеи фонендоскоп и шагнул к пациенту.
— Снимите пиджак и рубашку, пожалуйста, — сказал он. — Дышите глубоко, ртом.
Аркадий Дмитриевич послушно снял пиджак, расстегнул рубашку, и Грач приложил мембрану к его спине, между лопатками. Пациент вдохнул, выдохнул. Грач переставил мембрану ниже. Ещё вдох, ещё выдох. Перешёл на левую сторону, спустился к базальным отделам лёгких, потом вернулся наверх.
Лицо Грача изменилось. Семён это видел отчётливо, потому что стоял напротив и наблюдал за диагностом. Глаза Грача сузились, губы сжались, и между бровями проступила складка.
Грач переставил мембрану на переднюю поверхность грудной клетки, на область сердца. Прижал, замер. Перенёс мембрану на другую точку, ближе к грудине. Снова замер. Ещё одна точка, над верхушкой сердца.
Он опустил фонендоскоп.
— Семён, — сказал он тихо. — Пропальпируй ему живот.
По тону Грача, по тому, как он произнёс эту просьбу, Семён понял, что диагност нашёл что-то, и найденное не совпадало с распечаткой анализатора. Семён подошёл к кушетке, попросил пациента лечь, и Аркадий Дмитриевич откинулся на спину.
Семён положил правую ладонь на живот пациента, на эпигастральную область, и начал пальпацию. Поверхностная пальпация прошла без особенностей, передняя брюшная стенка была мягкой, безболезненной. Семён перешёл к глубокой, погружая пальцы под рёберную дугу справа, в область печени.
Пальцы упёрлись в камень.
Семён остановился. Надавил снова, глубже, и ощущение подтвердилось. Под правой рёберной дугой, на месте печени, лежало нечто плотное и край был бугристым, с выступами и впадинами. Нормальная печень мягкая, податливая, с гладким и ровным краем. Под пальцами Семёна лежала печень, превратившаяся в булыжник.
— Аркадий Дмитриевич, — спросил Семён, не убирая руки, — вам больно?
— Нет, — ответил пациент, и в голосе его мелькнуло недоумение. — Вы сильно давите, я чувствую давление, но боли нет. А что?
Семён убрал руку и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него, и по лицу Семён прочитал то, что Грач услышал в фонендоскопе.
— Печень каменная, — сказал Семён, — с бугристым краем. Выступает на четыре пальца из-под рёберной дуги. На ощупь напоминает терминальный цирроз или массивное метастатическое поражение.
— А в сердце шум трения перикарда, — сказал Грач. — Грубый, скребущий, слышен во всех точках. И глухие, задавленные тоны, будто сердце бьётся через подушку. Перикардиальный выпот. Много жидкости вокруг сердца.
Зиновьева подняла голову от бланков. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке, улыбка с его лица сползла, и на её месте появилось выражение человека, услышавшего слова, смысл которых он не понимал, но тон которых не оставлял места для оптимизма.
— Подождите, — сказала Зиновьева. — Билирубин тринадцать. АЛТ двадцать два. Это норма. Если печень разрушена до состояния камня, билирубин должен быть за двести. Трансаминазы за тысячу. Эти ферменты выходят в кровь при распаде гепатоцитов, и если печень гибнет, они зашкаливают. А они в норме. Так не бывает.
Ордынская отошла от стены. Она стояла рядом с кушеткой и смотрела на пациента. Она приподняла обе ладони, поднесла их к его грудной клетке и тут же, поморщившись отдёрнула.
— Поэтому моя Искра соскальзывает, — произнесла она тихо. — Органы разрушены. Я чувствую распад, гибель тканей на глубоком уровне. Но на поверхности, в крови, всё зафиксировано. Кто-то удерживает его анализы в норме. Или что-то. Показатели крови заморожены, пока тело гниёт.
В смотровой стало тихо. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке и переводил взгляд с одного лекаря на другого, его загар казался теперь гримом, нанесённым поверх того, что происходило внутри.
Грач медленно опустил фонендоскоп на стол. Потом он повернулся к пациенту, перевёл взгляд на Семёна, Ордынскую, и в его глазах ушел страх. Ушла тоска. На их месте стоял холодный, въедливый азарт диагноста, получившего задачу.
— Его лекарь был прав, — сказал Грач. — Аркадий Дмитриевич действительно умрёт до конца месяца. Мы должны найти причину, и мы понятия не имеем, с чего начинать, потому что его кровь нам лжёт.
Грач посмотрел на Семёна. В этом взгляде не было прежнего превосходства и утренней тоски. Был вопрос, обращенный к равному.
— Созывай консилиум, — сказал он.
* * *
Симбиоз. Слово было непонятно, но смысл он ухватил мгновенно, потому что смысл описывал то, что Фырк переживал каждый день рядом с двуногим и для чего у него до сих пор не было слова.
Он считал, что помогает Илье. Подсказывает, наводит на сосуды, указывает на патологию, невидимую глазу, ворчит, ругается и снова подсказывает. Помощь шла в одну сторону, от духа к смертному, за триста лет Фырк привык к этой модели.
Оказывается, помощь шла в обе стороны. Двуногий отдавал ему что-то, чему в учебниках Фырка названия не было. Он усиливал Фырка присутствием, и эта сила росла с каждым месяцем привязки.
Материализация во время схватки с ментальным конструктом Демидова, Фырк до сих пор не понимал, как у него это получилось. Но он была не только случайностью, но и результатом силы Фырка.
Трёхсотлетний дух, мелкий бурундук, вдруг обрёл физическое тело и ударил тварь, созданную магистром-менталистом, с такой силой, что конструкт рассыпался. Откуда взялась эта сила? Фырк списывал её на адреналин и везение. Ррык только что объяснил, откуда она взялась на самом деле.
Из симбиоза с двуногим, с конкретным, с Ильёй Разумовским, именно за этот симбиоз его собирались распылить.
На каменном уступе верхнего яруса шевельнулся Ворон. Единственный глаз с вертикальным зрачком, холодный, повернулся к арене, и Фырк увидел, как Ворон приподнял обрубок левого крыла, потерянного в схватке, о подробностях которой было неизвестно.
— Я тоже, — произнёс Ворон, и голос его был скрипучим, лишённым всякой торжественности. — Я объединил силы с человеком. С менталистом из Канцелярии Императора. Игнатий Серебряный. Мы работали вместе, и после этого я стал
