долго смотрел. Потом он выпрямился, и лицо его было таким, каким Семён его никогда не видел. Губы были сжаты в тонкую белую линию, скулы обтянулись кожей, и в глазах стояло непонимание, выбившее диагноста из равновесия.
— Посмотри, — сказал Грач, и Семён занял его место.
В окулярах, в круге света, лежал мир, перевёрнутый с ног на голову. Семён знал, как выглядит нормальный костномозговой мазок, это россыпь клеток на розовом фоне, бластные формы с крупными ядрами, созревающие гранулоциты, эритробласты с тёмными ядрышками, мегакариоциты, жировые капли. Живая, разнородная ткань, производящая кровь.
Под объективом лежало другое. Клетки костного мозга потеряли привычную форму. Ядра, сохранявшие у нормальных клеток округлые контуры, вытянулись в угловатые неправильные формы и срослись между собой тонкими перемычками, образуя геометрическую решётку.
Цитоплазма, обычно бледно-голубая, приобрела тусклый металлический блеск, словно клетки пропитались чем-то, чему не было названия. Отдельные скопления выглядели ещё страшнее, десятки клеток слились в единую структуру, утратившую все клеточные границы, и эта структура переливалась в проходящем свете, как расплавленный металл.
Семён выпрямился и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него.
— Его лекарь не шарлатан, — сказал Грач. — Этот человек не болен. То, что я вижу под микроскопом, это не опухоль и не инфекция. Клетки костного мозга перестраиваются на клеточном уровне, сливаются в структуры. Они мутируют, Семён. Организм Аркадия Дмитриевича меняет собственную архитектуру, и процесс запущен изнутри.
Грач помолчал. Потом произнёс, и его голос упал до полушёпота:
— Он превращается во что-то другое. И я понятия не имею, во что.
Глава 15
Портал выплюнул меня в подземный бокс, серебристый свет за спиной схлопнулся с мягким хлопком, от которого задрожали стеклянные ампулы на стойке с препаратами. Ноги ощутили наливной пол вместо лунного базальта, и разница температур ударила по коже. Я автоматически отметил: тахикардия компенсаторная, пульс в сонных артериях ровный, зрение в норме. Переход через портал обошёлся без последствий.
Я ожидал тишины или звуков медицинской тревоги, потому что Анна лежала на аппарате ИВЛ с послеоперационным отёком ствола мозга, и мой мозг, привыкший к худшему, уже прокручивал сценарии, в каждом из которых что-нибудь пошло не так.
Вместо этого я услышал смех.
Ника смеялась. Она сидела на полу рядом с аппаратом ИВЛ, привалившись спиной к стойке капельницы, и смеялась, запрокинув голову. Одна рука лежала у неё на животе, на том месте, где он начинал округляться, а вторая была вытянута в сторону Ррыка и пальцы почёсывали льва за ухом.
Она чесала за ухом Хранителя Москвы, древнего духа, так будто он был материальный. Хотя, кто знает может он и мог делать что-то подобное. Но я этого не знал.
Ррык лежал на боку, положив голову на лапы, его полупрозрачная грива, едва заметно тлела и воздух рядом подрагивал. Хвост с кисточкой из искр медленно ходил по полу, от стены к стене, и по тому, как лев прикрыл глаза и чуть наклонил массивную голову навстречу Никиным пальцам, я понял, что ему нравилось.
Тысячелетнему духу, нравилось, когда ему чешут за ухом.
Ин-те-рес-но.
Фырк на моём плече издал звук, похожий на сдавленное хрюканье.
— Двуногий, — прошептал он мне в голову. — Скажи, что я это не вижу. Скажи мне, что Хранитель столицы не мурлычет.
Ника повернула голову на звук схлопнувшегося портала и увидела меня. Смех оборвался, и на её лице мелькнула последовательность выражений, сначала облегчение, потом быстрый контроль витальных функций — «целый, стоит ровно, зрачки одинаковые, кровотечения нет», и после этой мгновенной проверки что-то новое, с прищуром и поджатыми губами.
Я видел такой прищур. Обычно за ним следовал разговор, которого лучше избежать.
— Ну и муж мне достался, — сказала Ника. Голос её был ровным, с мягко-ядовитой интонацией, которую она приберегала для моментов, когда я совершал что-то невозможное и при этом забывал ей рассказать. — Спасает дочку самого Императора, и молчит! Полгода вместе, а я узнаю об этом от призрачного льва. Нет, я, конечно, понимаю, что у нас доверительные отношения, но у доверия, оказывается, есть потолок, и потолок этот — государственная хирургия.
Я открыл рот, закрыл и открыл снова, не найдя слов. Посмотрел на Ррыка. Лев лежал с закрытыми глазами и выражением полного невинного спокойствия, и от этого спокойствия мне захотелось стянуть с его гривы пару искр и забросить ему в ухо.
— Вообще-то, — сказал я, и голос мой звучал так, как звучит голос человека, пойманного с поличным на месте, — это государственная тайна. Я подписку о неразглашении давал.
— Подписку, — повторила Ника, и прищур стал уже.
— С печатью Канцелярии, — добавил я, понимая, что каждое новое слово закапывает меня глубже, но не в силах остановиться.
Ррык открыл один глаз. Он смотрел на меня с ленивой иронией существа, прожившего достаточно долго, чтобы находить человеческие семейные сцены развлечением.
— Я никому подписок не давал, Лукумон, — произнёс Ррык, и его голос вошёл в мою голову тяжёлым, глубоким гулом, от которого вибрация прошла по затылку и ушла вниз по позвоночнику. — А твоей самке было скучно. Она сидела рядом с аппаратом и слушала, как он пищит. Я решил, что разговор лучше писка.
— Долго сидела, — сказала Ника, и в голосе её, за напускной строгостью, я расслышал то, что она пыталась спрятать. Страх, сидевший в ней всё время, пока я был на Луне. — Очень долго, Илья. Ты мог бы предупредить, что это надолго. Я тут уже решила, что ты не вернёшься, и начала планировать, как буду рожать в подземном бункере в компании льва.
— Она хорошая, — добавил Ррык, обращаясь ко мне, и в его мысленном голосе, впервые за всё время знакомства, я расслышал одобрение. — Храбрая. Толковая. Руки не дрожали ни разу. Давление твоей матери упало через сорок минут после твоего ухода, она увеличила норадреналин на десять микрограмм и стабилизировала. Я наблюдал. Ты выбрал правильную самку, Лукумон.
Ника покраснела. Это было заметно даже в тусклом свете бокса, розовый оттенок поднялся от шеи к скулам.
— Скажи ему, что я не «самка», — сказала Ника тихо.
— Он же тебя слышит, — усмехнулся я.
Ррык снова закрыл глаза и опустил голову на лапы.
Фырк выдержал секунд двадцать. Он сидел на моём плече и наблюдал за Ррыком. У того были полуприкрытые глаза, тлеющая грива, хвост, лениво ходивший по полу, и невыносимо самодовольный покой на львиной морде.
Бурундук не выдержал.
Я почувствовал, как коготки на правом плече впились глубже, и по моей руке прошла знакомая, резкая волна тепла, от которой мышцы предплечья дрогнули и расслабились.
