операция провалена, — сказал я. — Радулов был здесь лично. Он держал мою жену под прицелом, пока я оперировал эту женщину. Потом он ушёл. Сбежал прямо у вас из-под наблюдения, через бункер, который вы должны были контролировать. Вы упустили след, капитан. Так что опустите оружие, уберите людей от моей жены и начните искать, каким путём он покинул этот бункер, потому что каждая минута, которую вы тратите на то, чтобы целиться в меня, даёт ему фору.
Балков стоял передо мной, я видел, что он обрабатывал информацию. Капитан Канцелярии Императора, профессиональный менталист, оперативник со стажем, и его разбор полётов я только что провёл при подчинённых, в тоне, который не допускал возражений.
— Женщина на столе, — я указал на Анну, — моя мать. Биологическая. Я ее оперировал, вскрыл череп и удалил новообразование из ствола мозга. Послеоперационное состояние нестабильное. Она на аппаратном дыхании с вазопрессорной поддержкой. Мы забираем её в Муром.
— В Муром? — повторил Балков.
— В Муромскую областную больницу, в реанимационное отделение, где есть нейрохирургический мониторинг, штат и оборудование. Операция раскрыта, прятаться в Эфесе больше нет смысла. Мне нужен безопасный воздушный транспорт, медицинская бригада сопровождения и реанимационный комплект для перевозки тяжёлой нейрохирургической пациентки. Аппарат ИВЛ, монитор, инфузоматы, запас вазопрессоров на восемь часов.
Балков посмотрел на Анну, на экран монитора, на зелёную кривую ЭКГ, бившуюся ровно, и я видел, как его мозг перестраивался с режима штурма на режим логистики. Капитан Канцелярии не был дураком.
Он понимал, что ситуация вышла за рамки его сценария, и в новом сценарии мастер-целитель, оперировавший свою мать в подземном бункере международного террориста, имел приоритет над протоколом.
— И свяжите меня с Серебряным, — добавил я. — Немедленно.
Балков поднял голову.
— С магистром Серебряным? — переспросил он. В голосе мелькнуло сомнение человека, получившего приказ, выходивший за рамки его полномочий.
— С магистром Серебряным, — подтвердил я. — У меня к нему очень серьёзные вопросы по поводу того, кого именно он использовал как наживку для этой операции. Кого поставил сюда, в подвал, рядом с Радуловым, и забыл упомянуть, что этот человек, моя мать.
Балков молчал. Потом он опустил оружие, повернулся к своим людям и кивнул.
— Свободное движение, — скомандовал он. — Контроль периметра. Розовский, вызывай транспорт. Ефимов, свяжись со штабом, мне нужна линия на магистра Серебряного.
* * *
В три часа ночи ординаторская диагностического центра выглядела как поле боя.
На столе стояли четыре пустых кофейных чашки, составленных кольцом вокруг раскрытого справочника по токсикологии, закладки торчали из каждой третьей страницы.
Рядом лежал том Гофмана по гематологии, открытый на главе «Патология гемопоэза», и поверх него, скомканные распечатки ЭКГ, исписанные пометками на полях.
Маркерная доска была заполнена целиком, формулами метаболических путей, схемами кроветворения и гипотезами, каждая из которых была перечёркнута жирной красной линией.
Зиновьева сидела за столом и тёрла покрасневшие глаза. Её очки лежали на столе, потому что глаза устали от фокусировки после восьми часов работы с микроскопом и распечатками. Без них лицо её выглядело младше и уязвимее.
Семён стоял у окна и смотрел на тёмный двор больницы. Фонарь над входом в приёмный покой горел тускло, и в его свете было видно, как мелкий дождь сечёт лужи на асфальте. Последний час он ходил по комнате от окна к двери и обратно, и ноги гудели от усталости, но сидеть он не мог, потому что сидя думалось хуже.
Грач стоял у доски. Маркер в его руке был третьим за вечер, два предыдущих закончились. Грач смотрел на схемы и перечёркнутые гипотезы, он работал на пределе.
В палате четвёртого этажа спал Аркадий Дмитриевич. Или пытался спать. Монитор у его кровати показывал пульс сто десять ударов в минуту, в покое, лёжа, с закрытыми глазами.
Шесть часов назад, когда его привезли из процедурной после стернальной пункции, пульс был восемьдесят четыре. С тех пор он рос, медленно, по два-три удара в час, и кривая на мониторе ползла вверх с неумолимостью графика, направление которого не вызывало сомнений.
— Тахикардия, — сказала Зиновьева, надевая очки и придвигая к себе свежую распечатку с монитора. — Пульс сто десять и растёт. Если его кровь, алхимический суррогат на перфторуглеродах, то вопрос один: почему сердце разгоняется?
Она положила распечатку на стол и постучала пальцем по цифрам.
— Кислородная ёмкость. Перфторуглеродные эмульсии переносят кислород за счёт физического растворения в жидкости, у них нет гемоглобина с его кооперативным связыванием. Ёмкость ниже, и при любом увеличении метаболической нагрузки, при воспалении, при распаде тканей, нагрузка растёт, система не справляется. Суррогат теряет кислородную ёмкость, и сердце компенсирует, гоняя его быстрее. Он задыхается на клеточном уровне, Семён. К утру мы получим инфаркт на фоне тканевой гипоксии.
— И что ты предлагаешь? — спросил Семён.
— Переливание эритроцитарной массы, — ответила Зиновьева. — Живые эритроциты с нормальным гемоглобином. Они встроятся в кровоток и возьмут на себя кислородный транспорт, пока мы разбираемся с остальным.
Семён посмотрел на неё. Зиновьева была въедливым и точным диагностом, её протоколы ни разу не подводили. Но сейчас она мыслила по учебнику, а учебник не предусматривал пациента с каменной печенью и синтетической кровью.
— Саша, — сказал он, — ты мыслишь стандартными протоколами. У него печень окаменела до состояния булыжника. Сосудистый эндотелий наверняка повреждён, мы не знаем, как изменился состав стенок. Если мы вольём ему живые донорские эритроциты, они вступят в контакт с суррогатом. Перфторуглеродная эмульсия имеет другую осмолярность, другой pH, другие поверхностные свойства. Живые клетки начнут лизироваться. Мембраны разрушатся, из эритроцитов выйдет свободный гемоглобин, он забьёт почечные канальцы. Тотальный гемолиз и ДВС-синдром. Мы его убьём своими руками.
Зиновьева открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Она знала, что Семён прав. Стандартные протоколы здесь не работали.
В ординаторской стало тихо. За окном стучал дождь.
Грач медленно повернулся от доски, его глаза лихорадочно блестели.
— Вы оба не видите главного, — сказал Грач. — Вы спорите о переливании и гипоксии, потому что пытаетесь лечить живого человека. А он больше не человек.
Зиновьева подняла голову. Семён остановился у окна.
— Объясни, — сказал Семён.
Грач повернулся к доске, стёр всё одним движением и посередине нарисовал один большой замкнутый круг.
— Этот суррогат — шедевр биомагической инженерии, — сказал он, обводя круг маркером. — Он не разрушается от токсинов мёртвой печени, потому что он их игнорирует, он не предназначен для взаимодействия с биологическими отходами организма. Он заменяет собой биологию пациента. Газообмен и гемостаз, суррогат всё это тянет на себе, и при этом выдаёт идеальную биохимию, которая заставила нас полдня ломать головы. Аркадий Дмитриевич не болеет, Семён. Он превращается. Его
