по миллиметру, и каждый миллиметр стоил мне выстрела адреналина, который бил по сосудам Анны.
— Давление на вдохе двадцать пять, частота шестнадцать, — доложила Ника.
— Сатурация?
— Восемьдесят девять. Девяносто. Девяносто один.
Я стоял над носилками и смотрел на монитор. Давление ползло вверх, семьдесят, семьдесят шесть, восемьдесят два. Сатурация девяносто два. Пульс стал снижаться, сто двадцать четыре, сто восемнадцать. Сердце Анны выкарабкивалось.
Мы боролись двадцать минут, пока дирижабль проходил зону турбулентности и астрального возмущения на границе, за эти минуты мы трижды корректировали вазопрессоры, дважды давали болюс адреналина и один раз я вручную калибровал скорость инфузомата, потому что электроника сбоила от магических помех и аппарат начал гнать физраствор вдвое быстрее нормы.
Давление стабилизировалось на восьмидесяти восьми. Не идеально, но достаточно, чтобы мозг получал кровоснабжение и операционная рана не отекала. Сатурация девяносто три. Пульс сто двенадцать. Дирижабль вышел из зоны турбулентности, и пол под ногами перестал вибрировать.
Я сел обратно на откидное сиденье. Рубашка, мокрая от пота, прилипла к спине, руки дрожали. Я сжал кулаки и подождал, пока тремор пройдёт.
Ника стояла у носилок. Она смотрела на меня и в её глазах, покрасневших от бессонницы, я увидел гордость и усталость. Мы справились. Она это знала, я это знал, и слова были не нужны.
На моем плече материализовался Фырк. Пока никто не видит.
— Двуногий, — прошептал он. — Ты бы поел. Серьёзно.
— Потом, — ответил я.
— Ты всегда говоришь потом, — сказал Фырк. — А потом оперируешь ещё кого-нибудь.
Ника усмехнулась. Ей определенно нравился Фырк все больше.
Пациентка стабильна. Я мог уйти.
Ника осталась с Анной. Дренаж чистый, давление держится, сатурация на вентиляторе девяносто три. Следующая критическая точка, это посадка в Муроме, через четыре часа, и до неё моё присутствие у носилок было желательным, но необязательным. Ника справится.
Хвостовой отсек дирижабля был отделён от грузового тяжелой шторой. За ней стоял складной стол, два кресла, привинченных к полу, и артефакт связи, собранный Балковым за последний час. Артефакт выглядел как плоское серебристое зеркало на подставке, размером с книгу, и по его краю мерцали руны. По ободку шло бирюзовое свечение.
Балков встал при моём появлении.
— Канал открыт, — сказал он. — Магистр Серебряный на связи. Линия защищена, прослушка исключена.
— Спасибо, капитан, — ответил я. — Оставьте нас.
Балков кивнул и вышел за штору. Снова призрачный Фырк на моём плече подобрался, и хвост его, обычно расслабленный, обвился вокруг моей шеи, как обвивается при ожидании неприятностей.
Я сел перед зеркалом.
Рябь сгустилась на поверхности и из серебристой мути проступило лицо Серебряного. Игнатий Серебряный, магистр-менталист, правая рука Канцелярии Императора, выглядел так же, как всегда, узкое лицо, светлые глаза и тонкие губы, сжатые в линию. Ни одной лишней эмоции. Как будто мне удалили способность к сочувствию и заменили её государственной необходимостью.
— Илья Григорьевич, — произнёс Серебряный, и голос из артефакта звучал с легким металлическим призвуком, который давала магическая связь. — Рад, что вы живы.
— Радость взаимная, — ответил я. — Теперь объясните мне, Игнатий, как получилось, что в подвале эфесского бункера, рядом с Радуловым, на аппарате ИВЛ лежала женщина, которую зовут Анна Разумовская. Объясните мне, как получилось, что вы отправили меня на эту операцию, зная, кто лежит на том столе, и не сказали мне ни слова.
Серебряный молчал.
— Я не отрицаю, — сказал Серебряный.
— Хорошо, — ответил я. — Продолжайте.
— Анна Разумовская находилась в поле зрения Канцелярии уже достаточно давно. С трудом, мы установили, что Радулов использовал её как подопытную для своих экспериментов со стволовыми клетками и Искрой. Её состояние ухудшалось, мы получили разведданные о том, что Радулов перевёл её в эфесский бункер для финальной процедуры. Нам нужен был хирург, способный провести операцию на стволе мозга в полевых условиях, без команды и подготовки, в подземной операционной, под наблюдением менталиста, готового убить его в любую секунду. Вы были единственным хирургом в Империи с достаточной квалификацией и достаточной мотивацией.
— Мотивацией, — повторил я.
— Да, — сказал Серебряный, и его голос не дрогнул. — Если бы я сказал вам правду, вы бы совершили ошибку. Хирург, знающий, что на столе лежит его мать, работает иначе. Руки дрожат, решения замедляются, эмоции перекрывают протокол. Вы были лучшим скальпелем для этой задачи, Илья Григорьевич. Лучшим именно потому, что не знали.
Я смотрел на его лицо в зеркале. Серебряный говорил правду, и самое паршивое заключалось в том, что правда была логичной. Хирург, оперирующий собственную мать, оперирует хуже. Серебряный не солгал мне, он использовал против меня мою же профессиональную этику и скальпель, которым он резал, был моим собственным.
— Вы использовали меня втемную, — сказал я. — И поставили меня в ситуацию, где я мог потерять мать, жену и собственную жизнь. А единственной причиной, по которой этого не произошло, стало то, что я оказался лучше, чем вы рассчитывали. Радулов ушёл. Ваша операция провалилась. Мать жива только потому, что я её прооперировал, а жена жива только потому, что за ней присматривал тысячелетний лев, которого вы в свои расчеты не включали.
Серебряный молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но по тому, как чуть сузились его зрачки, я понял, что слова про льва он услышал.
— Я принял решение на основании имеющихся данных, — сказал Серебряный. — Результат неудовлетворителен по ряду параметров. Радулов ушёл. Это моя ответственность, и я её не перекладываю.
— Ваша ответственность, — повторил я. — Хорошо. Тогда услышьте, что я скажу дальше, примите это как данность, потому что обсуждать я не намерен.
Серебряный чуть наклонил голову. Жест, означал внимание.
— Больше вы мной не играете, — сказал я. — Я больше не скальпель Канцелярии. У меня свой Пакт. Совет Старейшин отменил приговор моему фамильяру и выделил мне команду из пяти духов для поиска центрального хаба Радулова. Я работаю с ними. На Совет. На условиях, которые определяю я, а не вы.
Пауза.
Серебряный обрабатывал информацию, и по тому, как его левое веко дрогнуло, я понял, что магистр-менталист впервые за весь разговор удивился.
— Совет Старейшин, — произнес он. — Вы заключили Пакт с духами.
— Заключил, — подтвердил я. — И мы будем искать хаб Радулова. Если вы хотите остановить Радулова, вы будете работать с нами. На моих условиях. С полной информационной прозрачностью. Без игр в тёмную, Игнатий.
Серебряный молчал. Потом его губы тронула тень, которую у нормального человека можно было бы назвать улыбкой, но у Серебряного она означала только одно, пересчёт приоритетов.
— Принято, — сказал он. — Условно. До момента, когда интересы Совета войдут в противоречие с интересами Империи.
— Если этот момент наступит, — ответил я, — мы это обсудим. Как равные.
— Как
