Аркадия Дмитриевича, и от ладоней по коже пациента расплылось зеленоватое, обволакивающее мерцание Искры.
Биокинез вошёл в тело, Ордынская от усилия сцепила зубы. Суррогат сопротивлялся. Её Искра снова соскальзывала, но Ордынская давила, продавливала контакт через синтетическую среду, и под ее ладонями температура тела медленно, по десятой доле градуса начала снижаться.
Зиновьева ввела адреналин. Семён ждал. Пять секунд, десять, пятнадцать, и на двадцатой бронхоспазм начал отпускать. Хрип в горле стал мягче, грудная клетка расправилась и следующий вдох вошёл глубже.
Пульс застыл на ста шестидесяти четырёх. Потом качнулся вниз. Сто шестьдесят. Сто пятьдесят шесть.
— Гамма-камера! — сказал Грач. Он стоял у двери и держал её открытой. — Сейчас, пока свечение на пике! Везите его!
Семён и Коровин перекатили кушетку по коридору в радиологический кабинет. Гамма-камера, громоздкий аппарат с двумя детекторными головками, висела над столом, они переложили под нее Аркадия Дмитриевича.
Пациент тяжело дышал, но сатурация поднялась до девяноста одного и серебристое, пульсирующее свечение под кожей, было ярким, достаточно ярким, чтобы гамма-камера поймала распределение изотопа.
Грач запустил сканирование. Детекторные головки качнулись, аппарат загудел и на экране планшета начала проявляться картинка, точка за точкой, строка за строкой.
Семён смотрел на экран. Зиновьева стояла рядом, она видела то же, что видел он.
Грач выхватил планшет. На экране светился силуэт тела Аркадия Дмитриевича, и технеций-99 m, захваченный суррогатом, обозначил распределение алхимической среды по организму.
Грач ожидал увидеть яркую точку, фокус, центр управления, артефакт или сгусток энергии в сердце, в мозге, в печени, точку, куда стекались нити алхимической матрицы и откуда шло управление трансформацией.
На снимке точки не было. Свечение было равномерным. По всему телу, от макушки до пяток, одинаковая интенсивность, без пиков и провалов. Суррогат заполнял его целиком, у него не было центра. Он сам был центром. Каждая молекула синтетической крови несла в себе часть алхимической программы, и вместе они работали как распределённая сеть без узлов и иерархии, без единого слабого места.
Грач опустил планшет. Его лицо было серым.
— Нет центра, — сказал он. — Суррогат распределён. Децентрализован. Нет точки, которую можно выключить.
Зиновьева медленно убрала ладонь от губ.
— Эксперимент провалился, — сказала она тихо.
В радиологическом кабинете было тихо, если не считать гудения гамма-камеры и хриплого дыхания Аркадия Дмитриевича. Пульс на мониторе показывал сто сорок восемь и медленно снижался. Серебристое свечение угасало под его кожей.
Семён стоял у кушетки и смотрел на снимок, на равномерное свечение, заливавшее контуры человеческого тела, и думал о том, что Илья на его месте уже придумал бы следующий шаг. У Семёна следующего шага не было.
Грач положил планшет на стол гамма-камеры, повернулся к Семёну и сказал:
— Мне нужно подумать.
Семён кивнул. Думать Грач умел. Вопрос был в том, хватит ли им времени.
* * *
Дирижабль набирал высоту, а я считал вдохи аппарата ИВЛ.
Двенадцать в минуту, дыхательный объём четыреста миллилитров, давление на вдохе восемнадцать сантиметров. Мобильный вентилятор, закреплённый ремнями к переборке грузового отсека, работал ровно, его механический выдох сливался с гулом двигателей, вибрировавшим в полу под ногами.
Анна лежала на реанимационных носилках, зафиксированная ремнями, трубка эндотрахеального тубуса уходила в горло, заклеенная пластырем на подбородке.
Я сидел рядом с ней на откидном сиденье и держал руку на её запястье, считая пульс вручную. Монитор висел на кронштейне над носилками и показывал то же самое, что я чувствовал пальцами.
Восемьдесят два удара, ритм синусовый, наполнение слабое, но стабильное. Систолическое давление девяносто шесть. Инфузомат слева гнал физраствор со скоростью сто двадцать миллилитров в час, инфузомат справа капал норадреналин на ноль-восемь микрограмм в минуту.
Дренаж из операционной раны отводился в градуированный мешок, закреплённый на раме носилок, и за последние два часа отделяемого набралось восемнадцать миллилитров, прозрачного, без примеси крови.
Восемнадцать миллилитров. Норма. Пока норма.
Ника сидела по другую сторону носилок, её руки, в перчатках, лежали на бедре Анны, удерживая пациентку от соскальзывания при крене. Лицо Ники было серым от усталости, под глазами залегли тёмные тени, с синеватым оттенком, которые появляются после суток без сна. Она не жаловалась. Ника никогда не жаловалась.
Фырк сидел на моём плече и молчал. Молчание Фырка было событием, и оно означало, что бурундук чувствовал то же, что чувствовал я. Каждая минута полёта была минутой риска, потому что пациентка была достаточно нестабильна.
Дирижабль прошёл три тысячи метров. Капитан Балков сообщил по внутренней связи, что они пересекают береговую линию Турции и выходят над Чёрным морем. Я проверил давление, девяносто четыре на шестьдесят два.
Чуть ниже. Высота влияла, разреженный воздух при наборе уменьшал парциальное давление кислорода, и лёгкие, работавшие на аппарате, получали чуть меньше с каждой сотней метров набора.
— Сатурация? — спросил я Нику.
— Девяносто пять, — ответила она. — Была девяносто семь при взлёте.
Два процента. Терпимо, но тенденция нехорошая.
Дирижабль тряхнуло. Качнулся пол, скрипнули крепления носилок, и монитор на кронштейне дёрнулся. Ника перехватила раму носилок обеими руками. Давление на мониторе качнулось, восемьдесят восемь на пятьдесят шесть.
Я посмотрел на браслет. Зелёные насечки мерцали неровно, рваным ритмом. По коже от браслета расходилось покалывание, которого не было. Мы входили в зону, где астральные потоки менялись.
Граница Турции и нейтральных вод, пересечение государственных магических контуров, и каждый контур создавал возмущение в астральном поле, от которого реагировала Искра внутри пациентки.
Второй удар тряски был сильнее. Дирижабль провалился на воздушной яме, и мой желудок ушёл вверх. В ту же секунду монитор над головой Анны взвыл тревожным сигналом.
Давление рухнуло. Систолическое шестьдесят два. Шестьдесят. Пятьдесят восемь. Пульс прыгнул на сто двадцать, и кривая ЭКГ задёргалась, с уширенными комплексами. Я увидел экстрасистолу, одиночную, потом вторую, парную, и сердце Анны затрепетало на грани срыва ритма.
— Вазопрессоры не держат! — я уже был на ногах, руки работали без промежутка между мыслью и действием. — Ника, болюс адреналина, ноль-один миллиграмма, внутривенно, сейчас! Переводи вентилятор на жесткий режим, давление на вдохе двадцать пять, частоту на шестнадцать!
Ника рванула к инфузомату. Она набрала адреналин в шприц, ввела в порт катетера и тут же потянулась к панели вентилятора, переключая режим.
Я пережал шланг инфузомата с физраствором и увеличил скорость норадреналина вдвое, одновременно проверяя дренаж, нет ли свежей крови, нет ли отёка. Дренаж был чистым. Мозговая рана держалась, и это означало, что падение давления шло извне, от астрального возмущения, а не от внутреннего кровотечения.
Адреналин начал работать. Пульс прыгнул выше, сто тридцать, но экстрасистолы прекратились, ритм на мониторе выровнялся. Давление, шестьдесят два. Шестьдесят четыре. Поползло вверх,
