организм перестраивается в искусственный конструкт. Голем на алхимическом ходу.
Грач постучал маркером по кругу на доске.
— Костномозговые клетки, которые мы видели под микроскопом, с металлическим блеском и геометрической решёткой, это не мутация в привычном смысле. Это трансформация. Суррогат перепрограммирует ткани пациента, встраивая в них алхимическую матрицу. Печень окаменела первой, потому что через неё проходит весь объём крови, и суррогат начал перестройку с органа, имеющего максимальный контакт с ним.
— Но пульс растёт, — сказал Семён. — Если суррогат такой идеальный, почему тахикардия?
Грач нарисовал внутри круга стрелку, направленную к центру.
— Потому что суррогату нужна энергия, — ответил он. — Алхимические системы работают на Искре, — ответил он. — Суррогат жрёт внутренний резерв Искры самого Аркадия Дмитриевича. Использует его жизненную энергию как топливо для поддержания трансформации. Сердце разгоняется, потому что организм чувствует, что его ресурс утекает, и пытается компенсировать, как пытается любое тело, когда что-то высасывает из него силы. Это агония, Семён. Медленная, растянутая на дни.
— Сколько? — спросила Зиновьева.
— Его лекарь сказал, что до конца месяца, — ответил Грач. — Неделя, может, десять дней. Когда резерв Искры закончится, суррогату не на чем будет работать. Он сращу деградирует. И тело, которое он подменял собой, тело с мёртвой печенью, выпотным перикардом и перестроенным костным мозгом, обнажится. Аркадий Дмитриевич умрёт, и умрёт быстро.
Все в ординаторской молчали. Семён смотрел на круг со стрелкой на доске и думал о том, что где-то в мире существовал человек, создавший этот суррогат, и этот человек был талантлив с той разновидностью таланта, от которой хочется вымыть руки.
— Стандартные лекарства бесполезны, — сказал Грач. — Суррогат их проигнорирует так же, как игнорирует токсины печени. Нам нужно понять его структуру изнутри. Как он метаболизируется, где у него центр управления, откуда алхимическая матрица координирует перестройку тканей. Если мы найдём эту точку, мы сможем разработать антидот или хотя бы способ безопасно слить суррогат и заменить его донорской кровью без гемолиза.
Грач положил маркер на полку доски.
— Мне нужен маркер, — сказал он. — Контрастный агент с тяжёлыми металлами. Технеций-99 м в минимальном разведении. Мы вводим микродозу внутривенно и отслеживаем, как суррогат распределяет её по организму. Нормальная кровь разносит изотоп равномерно. Алхимический суррогат, нет. Он направит маркер туда, где идёт активная работа, к центру управления. Мы увидим эту точку на гамма-камере.
Зиновьева встала из-за стола.
— Денис, — сказала она, и голос её поднялся на полтона, — ты предлагаешь вводить радиоизотоп в нестабильную алхимическую среду? Мы понятия не имеем, как суррогат отреагирует на технеций. Тяжёлые металлы могут выступить катализатором. Если алхимическая матрица воспримет изотоп как угрозу, она может запустить защитную реакцию. Цепную и спонтанную. Мы получим экзотермический выброс в замкнутой системе, и пациент сгорит изнутри.
— Или взорвётся, — добавила она тише.
Грач посмотрел на неё. Потом на Семёна. Он не спорил с Зиновьевой, потому что Зиновьева была права, риск существовал, и был огромным. Но Грач молчал и смотрел на Семёна, и в этом взгляде Семён прочитал вопрос, обращённый к старшему.
Семён стоял у окна. Дождь за стеклом не прекращался. Пульс Аркадия Дмитриевича отстукивал сто десять ударов в минуту, и к утру будет сто двадцать, а к обеду сто тридцать, и где-то на этой кривой лежала точка невозврата, после которой сердце сдастся.
Семён вспомнил Илью. Не конкретный момент, а принцип, вбитый в него за месяцы работы рядом с Разумовским: лекарь не имеет права бояться рисковать, когда все безопасные варианты ведут к смерти пациента. Страх, это роскошь для тех, у кого есть запасной план. У Семёна запасного плана не было.
— Риск, девяносто процентов, — сказал Семён вслух, и собственный голос звучал для него чужим, спокойнее, чем он чувствовал себя внутри. — Шанс на спасение без этого, ноль. Илья рискнул бы.
Он отвернулся от окна. Посмотрел на Зиновьеву, на Грача, и ощутил, как что-то сдвигается внутри, в том месте, где у хирургов располагается способность принимать решения, от которых зависит чужая жизнь.
— Александра, — сказал Семён, — готовь изотоп. Технеций-99 м, минимальное разведение, десять милликюри. Денис, идём в процедурную.
Глава 16
Первым упал нейрохирург.
На его бейдже было написано латинскими буквами: «Доктор Кемаль Озтюрк». Он упалл у стены бокса, где стоял последние часы, и его тело, с руками по швам и мутными открытыми глазами, вдруг дрогнуло.
Я увидел, как зрачки, расширенные до краёв радужки, резко сузились. Мышцы лица ожили, губы шевельнулись, и из горла вырвался хрип, мокрый, булькающий, звук человека, которого вытащили из воды.
Он осел на пол. Колени подогнулись, спина поехала по стене, и он сполз на пол с выражением, проснувшегося посреди кошмара и не понимающего, где находится.
За ним начали оседать двое других, ассистенты, чьих имён я не знал, молодые хирурги, которых Радулов взял под ментальный контроль и использовал как живые инструменты для операции Анны.
Балков развернулся к ним, его двое людей рванули к турецким врачам, перехватывая падающие тела. Менталисты Канцелярии действовали на автомате, профессионально, один поддержал Озтюрка за плечи, второй проверил пульс на шее у ассистента. Я отметил это, но думал о другом.
Радулов ушёл. Его ментальный контроль обрывался постепенно. Хирурги, которые до этого зависли, приходили в себя. Обрыв контроля означал, что связь с хозяином была насильственной и внешней, в момент бегства Радулов просто отключил канал, бросив инструменты.
На стойке капельницы сидел Ворон. Единственный глаз смотрел на турецких хирургов, и по тому, как дух склонил голову набок, я понял, что он видел то же, что видел я.
— Лукумон, — сказал он. — Между моментом отключения и моментом полного пробуждения проходит окно, несколько минут, когда астральный след ещё свеж, когда остаточные образы ещё лежат на поверхности сознания.
— И? — нахмурился я.
— Я работал с Серебряным. Я знаю, как считывать остаточный ментальный след, — ответил Ворон, и скрипучий голос был сухим. — Серебряный делал это через тактильный контакт с объектом. Ему нужна была точка соприкосновения, через которую Искра входила в чужое сознание.
— Хочешь сказать, я могу увидеть Радулова, — догадался я.
— У тебя есть пять минут, — поправил Ворон. — След тает. Если хочешь что-то увидеть, действуй сейчас.
Я подошёл к Озтюрку. Нейрохирург сидел на полу и его мутные, блуждающие глаза медленно фокусировались на моём лице. Он узнавал меня. Губы шевельнулись, и я прочитал по ним слово, турецкое, которого не знал.
— Простите, — сказал я.
Я положил правую руку ему на плечо.
Ворон слетел со стойки и сел мне на левое плечо. Когти впились в ткань рубашки, и от его легкого тела, но
