биохимии. По белой поверхности остался грязный след маркера, и Грач, игнорируя его, написал одно слово крупными буквами: «СУРРОГАТ».
— Если только эта кровь не его, — сказал Грач. — Точнее, если кровь в его венах не реагирует на распад его органов. Потому что она не предназначена для этого.
Зиновьева подняла голову от бланков. Тарасов, молчавший с начала консилиума, оторвался от стены и шагнул ближе к доске.
— В смысле? — спросил Семён.
— Кровезаменитель, — сказал Грач, и голос его набрал ту чёткую, сухую интонацию, которая появлялась при попадании в цель. — Полный кровезаменитель на алхимической основе. Перфторуглеродная эмульсия или аналог, модифицированный Искрой. Жидкость, которая переносит кислород, поддерживает осмотическое давление и гемостаз, но не впитывает маркеры тканевого распада. Ферменты и продукты распада попадают в кровь из повреждённых клеток и растворяются в плазме. А если плазмы нет, если вместо неё залит синтетический раствор с другой химической структурой, молекулы распада просто не цепляются к носителю. Они выпадают в ткани, оседают в интерстиции, и анализатор читает чистую жидкость, в которой нет ни одного маркера болезни.
Грач постучал маркером по доске рядом со словом «СУРРОГАТ».
— Вот почему биохимия в идеальной норме. Гемоглобин сто сорок шесть, суррогат несёт кислород на перфторуглеродах, и спектрофотометр анализатора принимает их пик поглощения за оксигемоглобин. А Искра Лены соскальзывает, потому что она пытается контактировать с живой кровью, а натыкается на синтетику. Биокинез не работает с тем, что не живое.
Ордынская выпрямилась. Руки, обхватывавшие колени, опустились.
— Ему полностью заместили кровь, — сказала она тихо. — Всю. Целиком. Кто-то слил из него пять литров крови и закачал обратно пять литров… этого.
— И сделал это настолько качественно, — добавил Грач, — что пациент этого не заметил. Аркадий Дмитриевич бегает по утрам, ест с аппетитом и выглядит здоровым, потому что суррогат держит газообмен и гемодинамику. А тело гниёт изнутри, и ни один лабораторный анализ этого не покажет, потому что анализатор читает суррогат, а он молчит.
Зиновьева медленно отложила маркер на стол.
— Если Денис прав, — сказала она, и по тону Семён понял, что диагност уже приняла теорию и перешла к следующему шагу, — то нам нужно добраться до биологического материала, на который суррогат ещё не повлиял. До ткани, где организм производит собственные клетки. Место, куда синтетическая кровь проникает в последнюю очередь.
— Костный мозг, — сказал Семён.
Зиновьева кивнула.
— Стернальная пункция, — подтвердил Грач. — Костный мозг окружён кортикальной костью. Суррогат заменяет периферическую кровь, но в медуллярном пространстве среда другая, изолированная, и если мы получим оттуда аспират, он покажет истинную картину. То, что на самом деле происходит с Аркадием Дмитриевичем.
Семён посмотрел на доску, на слово «СУРРОГАТ», написанное размашистым почерком Грача, и подумал о Разумовском. Илья на его месте уже вытащил бы пункционную иглу из шкафа и отправил Коровина за пациентом. Илья не тратил время на паузы между решением и действием.
— Захар Петрович, — сказал Семён. — Приведи Аркадия Дмитриевича из палаты. Лена, подготовь процедурную. Денис, мне нужна стернальная игла Кассирского из укладки.
* * *
Аркадий Дмитриевич лежал в процедурной на кушетке, рубашка расстёгнута, грудная клетка обнажена. Загар на его коже выглядел здоровым, мускулатура грудной стенки была развита хорошо, с чёткими контурами большой грудной мышцы. Тело спортивного мужчины, бегающего по утрам, внутри которого гнила печень и сердце билось в мешке с жидкостью.
Семён обработал кожу над грудиной йодом. Жёлтое пятно расползлось по коже, и Семён мысленно разметил точку вкола, середина рукоятки грудины, по средней линии, между вторым и третьим ребром. Стернальная пункция была процедурой, которую он отрабатывал на манекене двадцать раз, а на живом пациенте проводил дважды, оба раза под присмотром Шаповалова. Сейчас Шаповалова не было, и Семён стоял над пациентом один, в руке с пункционной иглой Кассирского, и контролировал дыхание, чтобы руки оставались ровными.
— Будет неприятно, — сказал он пациенту. — Давление и боль в глубине грудины, секунд на пять-десять. Старайтесь не двигаться.
— Я выдержу, — ответил Аркадий Дмитриевич, и в голосе его Семён услышал бодрость, за которой прятался страх.
Семён ввёл иглу. Кожа поддалась легко, подкожная клетчатка пропустила стержень без сопротивления, и кончик иглы упёрся в наружную пластинку грудины. Семён усилил давление, вращая иглу по часовой стрелке, и почувствовал, как кортикальная кость поддаётся, с характерным ощущением проваливания. Ограничитель на игле остановил погружение на нужной глубине.
Аркадий Дмитриевич втянул воздух сквозь зубы. Лицо его напряглось, скулы обозначились резче, но он не шевельнулся.
Семён извлёк мандрен, присоединил шприц к павильону иглы и потянул поршень. Аспирация костного мозга, момент, от которого пациенты вздрагивают, потому что ощущение, когда шприц тянет из кости густой аспират, отдаётся тупой ноющей болью, непохожей ни на одну другую.
Аркадий Дмитриевич дёрнулся. Из горла вырвался короткий глухой стон, подавленный усилием воли.
В шприце появилась жидкость. Семён тянул поршень ровно, и по мере заполнения цилиндра он смотрел на цвет аспирата и не узнавал его. Костномозговой пунктат в норме, густая тёмно-красная жидкость, похожая на венозную кровь с мелкими белёсыми крупинками жировой ткани. В шприце была жидкость другого цвета. Тёмная, с плотным серебристым оттенком, и в ней плавали плотные фрагменты, видимые невооружённым глазом, словно металлическая стружка.
Семён извлёк иглу, прижал к месту прокола стерильную салфетку и посмотрел на Грача. Грач стоял у изголовья и смотрел на шприц, и по его лицу Семён понял, что диагност видел то же самое и не мог этого объяснить.
Зиновьева ждала за микроскопом в лаборатории.
Семён прошёл по коридору, держа шприц с аспиратом на вытянутой руке. Грач шёл следом. Коровин остался с пациентом.
Зиновьева сидела за рабочим столом, перед ней стоял бинокулярный микроскоп, и на предметном стекле, подготовленном заранее, блестело свежее масло для иммерсионного объектива.
Семён передал ей шприц. Зиновьева капнула аспират на стекло, размазала каплю вторым стеклом, подсушила, окрасила по Романовскому-Гимзе. Стандартная процедура, и, а это время, в лаборатории не прозвучало ни одного слова. Грач стоял у стены, и от этой его неподвижности Семёну было тревожнее, чем от ходьбы.
Зиновьева поместила окрашенный мазок под объектив и наклонилась к окулярам. Её пальцы настроили фокус, она медленно сдвинула препарат, перемещая поле зрения по мазку, от края к центру.
Она остановилась. Пальцы на рукоятке микрометрического винта перестали двигаться. Плечи, ровные и собранные, поднялись и замерли в этом положении. Лицо, повёрнутое к окулярам, побелело, пальцы на тубусе микроскопа сжались.
— Денис, — сказала она. — Семён. Подойдите сюда.
Грач подошёл первым. Зиновьева отодвинулась от окуляров, и Грач наклонился к микроскопу. Семён стоял за его плечом и ждал.
Грач
