Читаем без скачивания Убийство на Неглинной - Фридрих Незнанский

– Перестань жевать, – Меркулов ткнул Турецкого в бок, когда генеральный зачем-то отошел к своему письменному столу.

– А я не завтракал, – огрызнулся «важняк».

Генпрокурор же, вернувшись и усевшись на свое место, открыл запись в блокноте, прочитал посулы президента и уставился на Турецкого в ожидании соответствующей реакции: можно было подумать, что это дело его рук.

– Хорошо, – кивнул следователь, – я приму к сведению.

Затем в течение трех минут он сообщил о более чем достаточном наличии материалов для справки по оргпреступности, изложил свои соображения по делу об убийстве Михайлова, а закончил свой краткий отчет личной точкой зрения на позицию петербургского прокурора Маркашина в деле о коррупции во властных органах города. Какова будет на все это реакция генерального, Турецкий, конечно, не знал, но собой мог быть доволен: уложился ровно в три отведенные ему минуты.

– Ну что же, Константин Дмитриевич, я чувствую удовлетворение оттого, что Александр Борисович, в общем, подтверждает нашу с вами позицию в вопросе о Маркашине. Ваше мнение? – поинтересовался генеральный.

– Я тоже рад. Во всяком случае, мне представляется, что прокуратура может адекватно реагировать на различные инсинуации в отношении наших питерских коллег. Что же касается дела Нечаева, то мне думается, поскольку президент считает, что его сложность и ответственность вполне соответствуют способностям следователя Турецкого, то не грех и нам согласиться с Александром Борисовичем.

«Ишь как завернул!» – восхитился Турецкий.

После одобрительного кивка генерального Меркулов поднялся, оставив Турецкого с недоеденной половинкой печенья в зубах. Отомстил-таки! Вот и говори теперь с набитым ртом. Но и Александр Борисович был не промах: он достал совсем свежий, ни разу «не надёванный» носовой платок, поднеся ко рту, выплюнул печенье, утерся и, поднимаясь, сделал учтивый поклон. Генеральный пожал ему руку, отвернулся и ушел к своему столу. Аудиенция закончилась, стороны пришли к обоюдному пониманию. Ну а если в конце концов случится все не так, в этом никто виноватым не будет. Все всё понимают. На то она и жизнь…

Собственно, знакомство с членами следственной группы много времени у Турецкого не заняло. Народ собрался в кабинете Меркулова, но Клавдия не спешила угощать всех чаем. Буквально в течение получаса рассмотрели план расследования, подготовленный Пустовойтом, распределили обязанности, и Турецкий пригласил Виктора Ивановича, майора ФСБ Борискина и Грязнова в свой кабинет, освободив Меркулова для государственных свершений.

Когда расселись, Александр Борисович уже подробно, в деталях, изложил фабулу питерского дела. Но перед этим попросил Пустовойта и Вячеслава Ивановича быть предельно внимательными к его рассказу и выявлять факты, имеющие отношение к московскому убийству. Борискину в расследовании Турецкий отводил особую роль, поскольку тот, как шепнул Турецкому Меркулов, был рекомендован Генрихом Хайдеровичем, тем самым из службы собственной безопасности ФСБ, который уже не раз выручал их в самых трудных, а зачастую и щепетильных ситуациях. Его рекомендация естественно стоила дорогого, без всякого сомнения.

Совпадений в обоих делах оказалось немало. И исполнители, и схожий почерк преступлений, и возможные мотивы. Но неизвестными оставались базовые вопросы: прежде всего – личность заказчика, а затем – механизм исполнения заказа.

Ознакомившись с обстоятельствами вчерашнего осмотра квартиры, из которой были произведены выстрелы, неожиданно попросил слова Модест Борискин. «Шерше ля фам, господа» – так прозвучало его предложение. Слава Грязнов немедленно поддержал его. Возразил Пустовойт, в том смысле, что певица могла быть убита и по какой-то другой причине. Просто случайно оказалась дома, когда киллеры выбирали наиболее удобную позицию для стрельбы. Но если они четко знали всю систему запоров и тайных ходов, не указывает ли это обстоятельство на то, что киллеры были кем-то отлично информированы? – в свою очередь возражал ему Грязнов. И не могла ли быть информатором как раз хозяйка квартиры, которую после исполнения заказа, как это делается нередко, убрали, чтобы избавиться от ненужного свидетеля? В общем, на эту тему следовало думать. И хотя в сказанном было немало рационального, каждый шаг требовал обстоятельной проверки.

Самого Грязнова Александр эксплуатировать не желал, уголовный розыск и так выделил в группу нескольких опытных оперов. Но и отказываться от его помощи тоже не хотелось. Поэтому он попросил его по-дружески остаться, так сказать, в оперативном резерве. Модесту Петровичу, как человеку Генриха Хайдеровича, Турецкий поручил разработку Нечаева. Во-первых, это вполне по плечу экономической контрразведке, а во-вторых, следователь очень рассчитывал на помощь самого высокопоставленного лица из службы безопасности ФСБ при разработке рязанских и приднестровских деятелей. О Приднестровье Турецкий не забывал, поскольку знал твердо, что без него, точнее, без Генриха Хайдеровича питерцы ничего стоящего в этом плане не накопают. А так как связи и контакты киллеров и жертв переплелись достаточно прочно, разработка может принести плоды и Москве, и Петербургу.

Пустовойту поручалась координация всех следственных действий по возбужденным уголовным делам, а также составление процессуальных документов. Себе Турецкий взял для начала разработку супруги Нечаева, дамы, по мнению некоторых, знавших ее, весьма трудной, а также самое неблагодарное – выходы на правительство, то есть допросы высокопоставленных чиновников. Там один Михеев чего стоит! С ним хорошо только корреспондентам общаться. И те поеживаются.

– Ну что, господа, по коням! – закончил Турецкий. – Кстати, насчет «шерше ля фам». Модест Петрович, у меня не выходит из головы ваша фраза. Давайте-ка сделаем следующее. Когда у нас появятся основания считать, что Айну Дайкуте и Михаила Нечаева убили одни и те же преступники, мы соединим эти дела в одном производстве. А пока, Виктор Иванович, поручите одному из наших молодых следователей, который посимпатичнее, пошарить в концертных организациях, среди кинематографистов, выяснить, кто у Дайкуте был продюсер, кто ее друзья и враги, и всякое тому подобное. Может быть, нам удастся таким путем нащупать кончик, который приведет к мотивам ее убийства. Есть у вас небось такой паренек с обаянием?

– Почему обязательно паренек? – возразил Грязнов. – Вон у нас и Виктор Иванович хоть куда!

Все рассмеялись.

– А я не возражаю! – развел руками Турецкий. – Но сделать это надо быстро. Там же наверняка уже похоронная комиссия какая-нибудь создается, а нам нельзя опоздать. Квартира опечатана?

– А как же! – ответил Пустовойт. – И о возможных родственниках мы позаботимся. Вы, наверное, не все успели посмотреть по Дайкуте?

– Конечно, только мельком, главное.

– Так вот, к вашему сведению, при обыске обнаружены следы наркоты. Не сами наркотики, а следы. Не хранили, но употребляли. А пока мы даже не знаем, все ли в квартире на месте. Ну, вы почитайте протокол осмотра места происшествия, там много любопытного. Драгоценности, прочее.

– Обязательно. А сейчас звоню мадам Нечаевой. Все, друзья, адью!

Суббота – не самый лучший день для деловых свиданий, допросов и тому подобного. Люди хотят подольше поспасть, понежиться, а тут надо подниматься и войти в форму. Хотя, с другой стороны, от чего могла устать Инесса Алексеевна Нечаева, Турецкий пока не знал. Она, по полученным им данным, нигде не работала, детей не имела, семью, как таковую, не содержала. Еще было известно, что в последнее время, примерно с полгода, отношения между супругами стали несколько натянутыми. Вместе, вопреки устанавливаемым в кремлевских коридорах правилам, они почти не появлялись.

Данные эти Александр Борисович получил от Меркулова, которому, в свою очередь, их сообщил какой-то его информатор из Белого дома. У Константина Дмитриевича всегда находился в нужную минуту некто, на кого он мог рассчитывать по части хорошо документированной сплетни.

– Еще он сказал, – хмурясь, говорил Меркулов, – что все эти их семейные неурядицы проистекают от кобелиной сущности главы семьи.

– Это в каком же смысле? – наигранно потупился Турецкий. Проводив команду, он заглянул к Меркулову поделиться некоторыми личными соображениями, а заодно узнать, что успел накопать для них Генрих Хайдерович, он же Гена для друзей и близких.

– А в самом прямом! – рассердился неизвестно на кого Меркулов. – Бабник он, так надо понимать.

– Был, Костя, уже был. А о покойном, сам знаешь – либо – либо. И что ж это были за бабы? Много?

– Ты меня нарочно злишь, да? Семья – это святое! А если человек к тому же занимает один из немногих ведущих постов в государстве и постоянно находится в центре внимания, то он просто обязан быть поборником нравственности. И ты меня никогда не собьешь с этой моей твердой жизненной позиции.