напечатавшего текст на пишущей машинке.[250] Однако, вплоть до сегодняшнего дня эти признаки, составляя предмет современной «дактилографии», преподносятся читателю как вполне новый вид криминалистического исследования документов[251]. То есть без ссылок на его давнюю историю.
Ненамного больше новизны можно обнаружить и в идее приводить экспертов, привлекаемых в уголовное судопроизводство, к присяге. С этой идеей в свое время выступил Р. С.Белкин, предложив для штатных сотрудников государственных судебно — эспертных учреждений вместо предупреждения об уголовной ответственности закрепить в законе текст присяги эксперта.[252] Идея нашла поддержку,[253] хотя так и не была реализована, несмотря на ее, как выясняется, 300-летнюю историю.
О необходимости приведения экспертов к присяге, оказывается, было написано еще в Воинском Уставе Петра Великого 1716 года.[254] А через полторы сотни лет это правило заимствовали авторы Устава уголовного судопроизводства 1864 года (ст. 694 УУС), принятого в период царствования Александра II. Забвению присяга эксперта была предана в советское время. В процессуальных кодексах советского и постсоветского периода «очистительная присяга» эксперта была заменена на предупреждение об уголовной ответственности, то есть на заурядную угрозу наказания за дачу заведомо ложного заключения.
Интересна и история становления криминалистического исследования документов. Практически во всех современных учебниках можно найти описания средств и методов исследования документов, о которых было известно и сто, и двести и более лет назад. Криминалисты прошлого, к примеру, вполне были осведомлены и о признаках и свойствах исследуемых рукописных текстов, которые важно учитывать, решая идентификационные задачи. В частности, о таком качестве почерка как его вариационность, препятствующем установлению тождества лица, исполнившего текст, которое было описано задолго до создания научных основ современного судебного почерковедения и судебно-почерковедческой экспертизы.[255]
Весьма поучительна также история с формированием в отечественной криминалистической экспертизе судебного автороведения. Так, на необходимость при исследовании документов обращать внимание не только на графические признаки письма (почерковедческие), но и на содержание, манеру, стиль изложения, то есть на признаки письменной речи, впервые обратил внимание почерковедов А. И.Винберг в 1940 году.[256] Однако, первое монографическое исследование и первая диссертация на тему идентификации личности по признакам письменной речи была защищена только спустя 30 лет — в 1970 году.[257] Исследование же признаков письменной речи в учреждениях судебной экспертизы вплоть до начала 70-х годов прошлого века продолжало оставаться лишь дополнением к почерковедческой экспертизе.[258]
Между тем, проблема установления авторства текстов возникла в России не сегодня, и даже не в ХХ и не в ХIХ веке, а более трех столетий назад. Известно, например, что первая экспертиза, основанная на тщательном анализе признаков письменной речи спорных документов, была проведена в России еще в начале ХVIII века. О ней И. Ф.Крылов рассказал в своей докторской диссертации, защищенной в 1966 году в Ленинграде. В ней автор приводит пример исследования рукописи «Соборного деяния на еретика Мартина» известным представителем старообрядчества А.Денисовым.[259] По своему содержанию это было текстологическое исследование с элементами грамматического и стилистического анализа подложного документа. И хотя, как отметил И. Ф.Крылов, его трудно было еще назвать экспертизой, оно, тем не менее, положило начало исследованиям текстов. А уже в 19 веке многие известные ученые-филологи стали привлекаться судами для проведения литературно-текстологических экспертиз с целью выяснения личностных характеристик их автора.[260]
Можно привести немало примеров и того, как некоторые, выработанные задолго до возникновения криминалистики правила производства «процессуальных» действий, оказывались вполне пригодными для современной научной интерпретации.
Весьма оригинально, к примеру, современная криминалистическая тактика «заимствовала» правила применения пытки, установленные «Кратким изображением процессов и судебных тяжб» (Приложение к Воинским Уставам 1716 года). Эти правила через триста с лишним лет, будучи «творчески» приспособленными для проведения современной очной ставки, по всем признакам стали ее тактическими приемами. Такое, скорее всего неосознанное заимствование, оказалось возможным в силу некоей тактической общности этих двух «процессуальных» действий, проводимых в условиях расследования соучастия в преступлении. Общее в них оказалось выражено в том, что и при применении пытки к группе лиц, причастных к преступлению, и при проведении очной ставки между его соучастниками, приходится решать один и тот же тактический вопрос, а именно, в какой очередности их следует допрашивать, чтобы с большей вероятностью добиться правдивых показаний. Решая задачу выработки оптимальной последовательности допроса, современная криминалистика рекомендует начинать очную ставку с того участника, чьи показания представляются более достоверными.[261]
От этого общего правила считается возможным отступить в случаях, когда имеются веские основания полагать, что один из участников дает ложные показания, а второй решительно настроен его изобличить. В таких случаях криминалистическая тактика рекомендует начинать допрос с того участника, лживость показаний которого не вызывает сомнений и может быть разоблачена.[262] То есть с того, кто находится под большим подозрением.
Выбирая очередность допроса на очной ставке, современной криминалистической наукой рекомендуется также учитывать повышенную внушаемость ее участников, подверженность одного из них отрицательному влиянию со стороны психологически более устойчивого соучастникапреступления, а также возможную зависимость одного участника очной ставки от другого.[263] По данному критерию, считается, например, тактически более целесообразным начинать допрос с несовершеннолетнего, и только после этого допрашивать взрослого участника очной ставки и т. д.[264] Следуя той же логике, нетрудно сделать выбор очередности допроса, если следователю предстоит проводить очную ставку между неоднократно судимым и лицом, впервые привлекаемым к уголовной ответственности, между мужчиной и женщиной, между опытным человеком и человеком, неискушенным в делах, ставших предметом расследования.
Те же рекомендации можно найтии в «Кратком изображении процессов и судебных тяжб», с той лишь разницей, что изложенные в нем правила устанавливают очередность допроса нескольких обвиняемых под пыткой: «Если, — говорилось в этом законодательном акте времен Петра Великого, — приводили несколько обвиненных по одному преступлению, то судья должен был начинать с того, от которого он надеется скорее узнать истину. Если жесего с достоверностью предположить нельзя будет судье, то он должен начинать с того, кто находится в самом большом подозрении, если же все обвиненные находились в одинаковом подозрении и если между ними находились отец с сыном или муж с женою, тогда велено было пытать сына прежде, чем отца, жену прежде, чем мужа».[265]
Интересно, и в этом отношении цитируемый исторический акт выгодно
