услышать сирену полиции или «Скорой», но чуть прибавить звука не повредит.
Лаванда показала мне сразу оба больших пальца, ритмично кивая под «Светлячков» «Аул-сити». Когда зазвучал припев, я начала подпевать – слух у меня вроде есть, а песня привязчивая. Чего я никак не ожидала и совсем не ждал Кингстон, так это что Лаванда тоже начала петь. Она не только прекрасно рисует, но и связки ей достались потрясающие. Не ребенок, а клад!
Оказавшись в доме Уотерсов, мы увидели настоящую Лаванду, которая говорила отнюдь не шепотом и общалась нормальными полными фразами. Лаванда настояла, чтобы мы с Кингстоном взглянули на ее спальню и студию. В спальню Вайолет ходить запретила, потому что Ривер наконец заснул, а близнецы, судя по всему, жили в одной комнате, но мне удалось посмотреть студию, где девочка проводила много времени. В комнате было много света и имелся балкон, на полу лежало какое-то виниловое покрытие, явно легко моющееся, однако мое внимание привлекли стены: одна выкрашена темно-серой грифельной краской, на которой можно рисовать мелками, а три другие сплошь завешаны листами ватмана, превращавшими комнату в огромный обновляемый холст.
– Круто! – восхитилась я, обходя комнату и разглядывая узоры из красочных брызг, рисунки карандашами и работы цветными мелками.
– Это ее любимая комната, – сказала Вайолет. – Правда, Лаванда?
– Да. Я люблю рисовать. И раскрашивать. Особенно руками! – она весело улыбнулась и затанцевала на месте.
Кингстону пора было возвращаться на тренировку, и я пообещала девочке в скором времени зайти и целый день рисовать с ней пальцами.
Как только мы сели в машину, я убавила радиолу и поудобнее устроилась на пассажирском сиденье.
– Чудеса, да и только!
– Я и не подозревал, что Лаванда такая разговорчивая. У себя дома она совсем другая.
– Видимо, все дело в уровне комфорта. – Я сбросила туфли и скрестила ноги. – Может, ее на арт-терапию водят, поэтому целую комнату под студию отдали? Наверное, это снижает ее тревожность.
Кингстон переставил ногу с педали газа на тормоз, когда на светофоре загорелся желтый, хотя мы элементарно успели бы проехать. Ехавший за нами водитель остался жестоко разочарован и неистово засигналил. Вместо того, чтобы показать ему средний палец, Кингстон дружелюбно помахал.
Его рука не вернулась на руль, а скользнула по спинке моего кресла, остановившись между моей шеей и подголовником. Большим пальцем Кингстон мягко провел по ложбинке у меня на затылке.
– Можно я спрошу у тебя кое-что? Только не горячись и не меняй тему.
Если речь пойдет о Кори, я не стану отвечать.
– Смотря о чем ты спросишь.
Кинг улыбнулся, будто ожидал это услышать.
– Ты говорила, что почти доучилась до диплома на художественном факультете. Почему же ты не окончила курс?
Это один из наименее любимых мной вопросов.
– Потому что я недостаточно талантлива, чтобы сделаться профессиональной художницей.
И слишком неуравновешенна, чтобы быть хорошим арт-терапевтом. Маман в этом железно уверена.
Загорелся зеленый, но Кинг не убирал руку.
– Кто тебе это сказал?
– Какая теперь разница? Я действительно в лучшем случае середнячок. Моим работам не висеть в галереях, такой диплом – деньги на ветер…
Слова обдирали язык, как жесткий картон. Помнится, когда они были брошены мне в лицо, то резали, как осколки стекла.
Кингстон промолчал и свернул вправо, на парковку перед спорткомплексом. Как обычно, он поставил машину чуть ли не у дальней стены. Я ткнула в язычок ремня безопасности, торопясь уйти и от Кинга, и от этого разговора.
– Эй, – теплые, загрубелые пальцы сомкнулись на моем запястье, и Кингстон поднес мою руку к губам, перецеловал суставы. – Ты кто угодно, но не середнячок. Ты великолепна, и тот, кто сказал тебе, будто у тебя мало таланта, сделал это из злобы или зависти.
Он не ошибся.
– Это мне мать сказала.
А в ней с избытком и злобы, и зависти.
Веки Кингстона опустились, щека задергалась, и он медленно выдохнул. Когда он снова открыл глаза, в его взгляде была печаль и гнев.
– Куини, я хочу, чтобы ты меня послушала. Ты не середнячок, ты невероятно талантлива, тебе открыты все пути. Чем быстрее ты это поймешь, тем короче станет путь к твоему триумфу, предназначенному тебе судьбой.
– Пожалуйста, не говори мне такого, – прошептала я.
– Отчего же? Ведь это правда. – Он отстегнул ремень безопасности. – Ты должна гордиться собой, Куини, как горжусь тобой я. Вами с Лавандой можно было залюбоваться. Ты заставила меня захотеть того, что до сегодняшнего дня казалось мне чем-то абстрактным.
– Например?
– Я не знаю, готова ли ты к таким примерам, – Кинг провел подушечками пальцев по моей щеке. – Тебе нужно серьезно задуматься об окончании курса обучения и получении диплома художника. Успех и значимость мастера не определяются чем-то столь банальным, как то, висят или не висят его картины в галереях. Конечно, это тоже может быть твоей целью и отчасти мечтой, но мне претит, что ты бросила любимое увлечение, позволив чужому суждению, завистливому и предвзятому, повлиять на твою самооценку.
– Откуда ты такой взялся?
– Из Теннесси.
– Ха-ха, я не об этом спра…
Он закрыл мне рот поцелуем.
– Я вижу тебя настоящую, Куини. Не позволяй никому говорить, будто ты хуже других.
Не отвечая, я тоже обняла его за шею и углубила поцелуй. Мне очень хотелось поверить Кингстону, но на душе лежала тяжесть. Я думала, что сбросила ее шесть лет назад, сбежав от Кори туда, где, как мне казалось, он меня не достанет, – домой, к человеку, который никогда от меня не отворачивался, – к отцу. Но папа не знает, какие серьезные ошибки я совершила. Если б знал, может, и он бы от меня отвернулся. И Кингстон тоже может отвернуться.
Глава 20
Крушение мечты
Куини
Особенность счастья в том, что оно недолговечно. Жизнь как американские горки: медленный подъем, краткий миг баланса-эйфории и стремительный обрыв, когда пронзительно вопишь и хватаешь воздух ртом (и это не метафора оргазма, хотя в принципе оргазмы подходят под это описание).
Несколько дней я летала как на крыльях в своей затянувшейся эйфории, игнорируя подспудное беспокойство, норовившее проколоть мой воздушный шарик счастья. Слова Кингстона я носила как броню, защищающую от страхов и сомнений в себе, с которыми не могла справиться никакая психотерапия (оплаченная, разумеется, опять же папой).
Надо было быть умнее и не позволять одной-единственной фразе одного-единственного человека делать меня счастливой. Но мне казалось, я наконец-то нашла своего человека, который не будет пытаться укротить мой хаос, а станет в нем жить, уравновесив мою импульсивность своей стабильностью. Кингстон – инь, а я – ян. Он сахар, а я соль.
Сегодня игра, скоро команда соберется и начнет готовиться. Мне осталось разослать еще несколько имейлов и служебных записок, и вскоре я уже буду следить за игрой из ВИП-ложи вместе с Лейни, Стиви, Вайолет и другими. Обожаю смотреть, как Кингстон защищает ворота – сосредоточенный, внимательный… Совсем как в постели.
Покончив с имейлами, я зашла в личную почту и открыла новое письмо из Сиэтлского университета. После разговора с Кингстоном я достала свои выписки из зачетных ведомостей и проглядела курсы и программы, в которых успела поучиться. Я бросила учебу в последнем семестре, не получив диплома художника и психотерапевта, потом пробовала еще пару-тройку специальностей, но ни в одной себя не нашла.
Может, действительно пришло время вернуться и закончить начатое? Вдруг моя мать ошиблась? Пусть мои работы не годятся для
