Неужели только слепой случай навел Буха на наш след? Я так думал, потому что вот уже сколько времени судьба была против нас. Но впоследствии нам стало известно, то чего раньше мы знать не могли, а именно, что после нашей последней встречи сын Буха не переставал разыскивать нас, и, разумеется, не с целью отомстить за смерть брата, а просто для того, чтобы получить премию в 1000 флоринов. Потеряв наш след, когда мы зашли в Артонну, он снова напал на него в деревне Ла-Круа-о-Буа, будучи в числе шпионов, наводнявших ее 16 сентября. У Штенгера он узнал господина де Лоране, его внучку, госпожу Келлер и мою сестру, и проведал о том, что мы недавно покинули их и следовательно, не могли еще далеко уйти. К нему присоединилось полдюжины таких-же негодяев, как он сам, и все вместе они бросились за нами. Остальное известно.
Теперь нас так караулили, что бежать не было никакой возможности. Мы ожидали решения нашей судьбы, в результате которого нельзя было сомневаться и нам оставалось только, как говорится, писать письма к родным!
Прежде всего я подробно осмотрел комнату, служившую нам тюрьмой. Она занимала половину нижнего этажа низенького дома. Два окна, одно против другого, выходило одно на улицу, другое во двор.
Из этого дома мы должны выйти только на смерть.
Над Жаном тяготело двойное обвинение: в оскорблении действием офицера и в дезертирстве в военное время. Меня обвиняли в сообщничестве и, вероятно, в шпионаже, благодаря тому что я француз. Во всяком случае, нам едва ли придется долго ждать решения нашей участи.
Я слышал, как Жан прошептал:
– Теперь уж конец!
Я ничего не отвечал. Признаюсь, моя обычная уверенность была сильно поколеблена, и положение казалось мне отчаянным.
– Да, это конец! – повторял Жан. – Но все ничего, если бы только моя мать, Марта, все наши близкие, дорогие, были вне опасности! Что будет с ними без нас? Все ли они еще в деревне, в руках австрийцев?
В сущности, если их только не увлекли с собой австрийцы, мы были от них в очень недалеком расстоянии. Между Ла-Круа-о-Буа и Лонгве насчитывают не более полутора лье. Только бы они не узнали о нашем аресте!
Я думал об этом и страшно боялся. Подобное известие могло убить госпожу Келлер. Да!
Я даже начинал желать, чтобы австрийцы довели их до своих аванпостов по ту сторону Аргонны. Но ведь госпожу Келлер едва-едва можно было нести… и если они заставят ее продолжить путь, если за ней не будет надлежащего ухода, то…
Ночь прошла, не принеся никаких перемен в нашем положении. Какие грустные мысли приходят в голову, когда смерть близка! В течение минуты вся жизнь проходит перед вами!
Необходимо прибавить еще, что мы сильно страдали от голода, питаясь в продолжение двух дней одними каштанами. Никто даже и не подумал принести нам поесть. Черт возьми! Мы принесем Буху 1000 флоринов, – мог бы он за это накормить нас!
Правда, мы больше не видели его. «Он, конечно, отправился известить пруссаков о своем подвиге», размышлял я, и на это потребуется время. Караулят нас австрийцы, но произнести приговор должны пруссаки. Они или придут в Ла-Круа-о-Буа, или мы будем доставлены в их главную квартиру. Все это повлечет за собой всяческие задержки, если, впрочем, не получится приказания казнить нас в Лонгве. Но как бы там ни было – нельзя же морить голодом.
Утром, около 7 часов, дверь нашей темницы распахнулась. Маркитант в блузе принес миску супа или, вернее сказать, воды с накрошенным в нее хлебом. О качестве этого кушанья лучше умолчать, но я был так голоден, что с жадностью принялся за еду.
Мне хотелось расспросить маркитанта, узнать, что делается в Лонгве и особенно в Ла-Круа-о-Буа, говорят ли о приближении пруссаков, имеют ли они намерение воспользоваться этим проходом через Аргонну, одним словом, разузнать о положении дел. Но я почти не знал немецкого языка, а Жан углубленный в размышления, молчал, и я не смел нарушить его молчания; так что переговорить с маркитантом оказалось невозможным.
Утро не принесло ничего нового. За нами зорко следили, но все-таки разрешали гулять по маленькому дворику, где австрийцы рассматривали нас с любопытством, и, конечно, не слишком дружелюбно. А я перед ними бодрился, ходил, заложив руки в карманы и насвистывая самые веселые марши Королевского Пикардийского полка.
«Свисти, свисти бедный дрозд в клетке. Недолго тебе свистеть», – размышлял я о самом себе.
В полдень нам принесли новую миску с тюрей. Меню наше не блистало разнообразием, и я уже начинал жалеть об аргоннских каштанах. Но что делать, надо было довольствоваться и этим, тем более, что маркитант своим разбойничьим видом и лисьей физиономией как будто говорил: «И это слишком хорошо для вас!»
Боже правый! Я с наслаждением бросил бы ему эту миску в голову! Но благоразумнее не лишать себя еды, подкреплять силы, чтобы в последнюю минуту не ослабеть!..
Я настаивал, чтобы Жан разделил со мной скудную трапезу; он понял мою цель и немного поел. Мысли его были не здесь, они были в домике Ганса Штенгера, около матери и невесты. Он произносил их имена, звал их. Иногда в каком-то безумии бросался к двери, чтобы идти к ним и падал на землю. Он не плакал, но тем страшнее был его вид; слезы облегчили бы его, но их не было, и сердце мое разрывалось при виде его отчаяния.
Между тем по улицам проходили солдаты, держа ружья вольно; за ними следовали другие колонны, шедшие через Дангве. Трубы и барабаны молчали. Неприятель тихонько пробирался к Эну, где, вероятно, уже собралось его много тысяч. Я бы хотел знать кто это: пруссаки или австрийцы?.. Впрочем, не все ли равно. Ни одного выстрела не раздалось в западной части Аргонны, и все входы во Францию широко раскроются перед ними! Их даже не защищают больше!
Около десяти часов вечера в нашей комнате появилось несколько солдат. Это были пруссаки, и я с ужасом узнал форму Лейбского полка, прибывшего в Лонгве после встречи с добровольцами в Аргоннском лесу.
Нас вывели из дома, предварительно связав за спиной руки.
Жан обратился к командовавшему отрядом капралу с вопросом:
– Куда нас ведут?
Вместо всякого ответа, этот негодяй вытолкнул нас прикладом на улицу. Мы были вполне похожи на несчастных, приговоренных к казни без суда, а между тем я был взят безоружным! Но попробуйте-ка поговорить об этом с этими варварами, – они рассмеются вам в глаза!
Наш отряд направился по улице деревни Лонгве, спускающейся к опушке Аргонны и соединяющейся за деревней с дорогой в Вузье. Пройдя шагов 500, мы остановились посреди полянки, на которой стоял лагерем Лейбский полк.
Через несколько минут мы были перед полковником фон Гравертом.
