Он только взглянул на нас, не проронив ни слова; затем, круто повернувшись, дал сигнал к походу, и весь полк двинулся вперед.
Тут я понял, что мы должны предстать перед военным советом, что наше убийство будет несколько оформлено и что мы были бы казнены сию минуту, если бы полк оставался в Лонгве. Но события не ждали, и союзники, по-видимому, принуждены были торопиться, чтобы опередить французов у Эна.
Дюмурье, узнав, что неприятель завладел проходом Ла-Круа-о-Буа, принялся действовать по новому плану. План этот состоял в том, чтобы снова спуститься по левой окраине Аргонны до прохода Дез-Иллет, и таким образом иметь в тылу занимающего этот проход Дильона. При таком маневре войска наши будут обращены фронтом к колоннам Клерфайта, идущим от границы и к колоннам Брауншвейга, которые идут со стороны Франции. Нужно было ожидать, что как только очистится Гран-Пре, пруссаки перейдут Аргонну, имея задачей отрезать путь в Шалон.
В ночь с 15-го на 16-ое Дюмурье тихонько очистил свою главную квартиру, и, перейдя оба моста через Эн, остановился со своими войсками на высотах Отри, в четырех лье от Гран-Пре. Отсюда, несмотря на панику, дважды произведшую беспорядки среди солдат, он продолжал двигаться к Дам-мартен-сюр-Ганс, чтобы достигнуть Сент-Менегуль-да, расположенного в конце прохода Дез-Илетт.
Так как пруссаки должны были выйти из Аргонны через проход Гран-Пре, Дюмурье в тоже время принимал все меры к тому, чтобы лагерь, расположенный в Эпин, на пути к Шалону, не мог быть взят, в случае если неприятель атакует его, вместо того чтобы броситься на Сент-Менегульд.
В это время генералы Бернонвиль, Шазо и Дюбуке получили приказание присоединиться к Дюмурье, а этот последний торопил Келлермана, покинувшего Мец 4 сентября идти скорее вперед.
Если все эти генералы в точности исполнят приказание, Дюмурье будет иметь в своем распоряжении 35 000 человек.
Брауншвейг со своими пруссаками колебался, прежде чем окончательно выработать план кампании, но, наконец, решился через Гран-Пре выйти из Аргонны, чтобы завладеть шалонской дорогой и, окружив французскую армию у Сент-Менегульда, заставить ее положить оружие.
Вот почему Лейбский полк так быстро покинул Лонгве, а мы отправились вверх, по течению Эна.
Погода была скверная, туманная, дождливая; дороги были размыты. Мы шли почти по пояс в грязи. Идти так со связанными руками, вот мученье-то! Право, лучше бы они нас сейчас же расстреляли.
Как скверно обращались с нами эти пруссаки! Какие оскорбления бросали нам в лицо!
А этот Франц фон Граверт раз десять подходил к нам. Жан едва сдерживался, его связанные руки так и чесались схватить лейтенанта за шиворот, и задушить, как вредное животное.
Мы шли вдоль Эна форсированным маршем. Надо было по колена в воде перейти ручьи Дормуаз, Турб и Бионну. Остановок не предполагалось, чтобы во время успеть занять высоты Сент-Менегульда. Но колонна не могла быстро двигаться, так как люди то и дело завязали в грязи. Следовательно, можно было надеяться, что когда пруссаки очутятся против Дюмурье, французы уже будут стоять тылом к Дез-йлетт.
Так мы шли до десяти часов вечера. Провианта было очень мало и, если его не хватало пруссакам, то можно себе представить, сколько досталось на долю бедных узников, которых они вели как скотину на убой?
Мы были почти не в состоянии говорить друг с другом. К тому же всякое слово, сказанное нами, сопровождалось ударом приклада по спине. Эти люди в самом деле жестоки. Очевидно было, что они хотели угодить лейтенанту фон Граверту, и это им удавалось как нельзя лучше.
Ночь с 19 на 20 сентября была мучительнее всех ночей, проведенных нами в лесу во время побега. Да! Приходилось сожалеть о наших ночевках в кустах, когда мы были не пленниками, а только беглецами.
Еще не рассветало, когда мы дошли до какого-то болота влево от Сент-Менегульда. Здесь раскинули лагерь на два фута в грязи, не зажигая огней, чтобы не выдать своего местоположения.
От этой массы скученных людей шел ужасный смрад.
Наконец наступил день, – день в течение которого конечно разыграется сражение. Может быть Королевский Пикардийский полк также здесь… и меня нет в его рядах, среди моих товарищей!
Вокруг нас шло сильное движение. Эстафеты, адъютанты, ежеминутно мчались по болоту. Барабаны били, трубы играли. С правой стороны, время от времени, доносились выстрелы.
Наконец-то! Французы опередили пруссаков у Сент-Менегульда!
Было около одиннадцати часов, когда за мной и Жаном явился отряд солдат. Прежде всего, нас привели к палатке, где заседали полдюжины офицеров, под председательством полковника фон Граверта! Да! Он лично председательствовал на военном совете!
Нас долго не задерживали; это была простая формальность с целью удостоверить нашу личность. Жан Келлер, уже раз приговоренный к смертной казни за оскорбление офицера, был теперь приговорен вторично, как дезертир, а я – как французский шпион!
Рассуждать и спорить было нечего и, когда полковник объявил, что приговор должен быть приведен в исполнение немедленно, я воскликнул:
– Да здравствует Франция!
– Да здравствует Франция! – повторил Жан.
Глава двадцать третья
Теперь уже в самом деле пришел наш конец; ружья уже, так сказать, направлены на нас, и только остается ждать команды: «Пли!..» Ну, что же, Жан Келлер и Наталис Дельпьер сумеют умереть.
Около палатки выстроен был взвод солдат, которые должны были расстрелять нас; взвод состоял из двенадцати человек Лейбского полка под командой лейтенанта.
Нам не связывали рук. К чему? Мы все равно не могли убежать, а разве только сделать несколько шагов, чтобы быть застигнутыми прусскими пулями тут же под деревом! Ах, что бы я дал за счастье умереть в бою! Но умирать, не имея возможности защищаться, – ох, как тяжело!
Мы шли молча. Жан думал о Марте, которую никогда больше не увидит, о матери, которая будет сражена этим последним, ужасным ударом.
А я думал о сестре Ирме, о другой сестре, Фирминии, обо всей нашей семье! Вспоминал отца, мать, деревню, всех, кого любил, полк, родину…
Ни я, ни Жан Келлер не смотрели, куда нас ведут. Не все ли равно, где именно нас убьют как собак!
Разумеется, если я сам передаю вам этот рассказ, если я написал, его своей рукой, значит, я избежал смерти; но каким образом это могло случиться и какова будет развязка всей этой истории, угадать я не мог бы, будь у меня даже пылкое воображение писателя, а почему, вы сейчас поймете сами.
Нам пришлось проходить мимо Лейбского полка. Все здесь знали Жана Келлера, но ни на одном лице не выразилось даже чувства сожаления, в котором никогда не отказывают человеку, идущему на смерть. Какие жестокие натуры! Эти пруссаки были вполне достойны находиться под начальством господ фон Гравертов. Лейтенант Франц видел нас. Он взглянул на Жана, который ответил ему тем же. Взгляд одного полон был ненависти, предвкушающий близкое удовлетворение, а взгляд другого выражал только презрение.
