мужчина. Тук-тук. Тук-тук. Чёрная рубаха в разрезах. Руки связаны за спиной, прикованы к цепи вокруг пояса. Тук-тук. Волосы, украшенные бусинами и нитями, свешиваются к мраморному полу, где расстелен белый в тёмно-красных пятнах круглый ковёр. Подбородок задрался, глаза закрыты. Лицо красное от давления. Две полоски крови из носа застыли на лбу. На ковре — блестящий меч без единой царапины и три яблочка: костяное, деревянное и серебряное.
«Хорошо, что Варя не здесь», — промелькнуло в голове Никиты.
— Не реви, дура! — прикрикнула Марья. — Мясо остывает. Садись. Псину свою оставь за дверью.
— Не оставлю! — зло выкрикнула Пелагея. — Это Дворян, он мой друг!
— Дворян?!
Марья залилась смехом, даже Иван Приморский царь не сдержался, а Синемордый оторвался от тарелки и вперил взгляд рыбьих глаз в младшую. Никита закопался, закрылся хвостом — а то вдруг чары заметит! Снова раздалось чавканье. Пелагея ссутулилась и медленно пошла к столу, вцепившись в Никиту так, что он едва не выплюнул камушек.
Тук-тук — прошли они мимо Кощея. Сердце билось на высоте Пелагеиного трепещущего сердечка. Запах крови смешался с лёгкими духами Пелагеи, и Никита вжался носом ей в живот.
— Стой-ка! — весело сказала Марья, и Пелагея остановилась.
— Что тебе?
Никита высунулся наружу. Марья, пританцовывая, с кубком в руке, вышла из-за стола. Синемордый облизывал тарелку, слуги уже несли новое блюдо, исторгающее ароматный пар из-под крышки.
— Смотри, Пелагея, каков красавец! А ты замуж за него не хотела. Сейчас мы откушаем и твоего женишка убивать будем.
— Не сечас, — пробулькало чудище, вытирая рот краем белоснежной скатерти. — Даёт секрет доспех, даёт другой секрет — после смерть.
— Он не скажет! Я же говорила! — резко ответила Марья. — Его можно убить сейчас! Я приведу Любаву, она знает, как яблоки открываются — это её работа!
— Не убить! — возразил Синемордый мирно. — Не время. Время вопросы.
— Время?! Я ждала пятнадцать лет, я больше не могу!
На щеках Марьи появились два малиновых пятна, она сжала ножку кубка, и по нему пошли искры.
— Ждал десять век, — Синемордый растопырил по пять пальцев на каждой левой руке, одной правой поглаживая живот, другой — лысую голову.
— Без меня ты ждал бы ещё столько же! — закричала Марья.
Пелагея отвернулась от сцены, лишив и Никиту возможности наблюдать.
— Он и правда красивый, — прошептала она дрожащим голосом, гладя Никиту по шерсти. — А я не заметила чары, я почти не умею, не то что Марья…
— Дочь, уймись! — взмолился Иван Приморский. — Разве для того ты вернулась? Не рушь то, что мы создали.
— Я вернулась мстить! Я жила местью все эти годы! Вы хотите лишить меня смысла жизни!
Синемордый квакающе смеялся. Марья кричала в ответ. Царь Иван пытался её утихомирить.
— Они же замучают его, Дворянчик… Видишь, они и меня не любят. А я, кажется, и тебя уже успела полюбить. Хоть ты и уродец. Вот если бы я умела с чарами обращаться… Я бы, глядишь, и Кощея полюбила, и спасла бы его… А сейчас только так могу спасти. Посиди тут, на тряпочке. Осторожно, кровью не запачкайся.
Пелагея, оглянувшись на неутихающую ссору, осторожно посадила Никиту рядом с мечом и яблоками. Никита ничего не понимал. От запахов кружилась голова, крики Марьи не давали сосредоточиться. Со звоном упал кубок на мраморный пол, капли вина вперемешку с осколками заблестели в преображённом витражами утреннем свете.
Никита отвлёкся и не заметил, как…
— Здесь уже шрам, — пошептала Пелагея. — Значит, сердце чуть в сторону…
Тук-тук.
…в её руке блеснул тонкий кинжал.
— Стой! — закричал царь Иван, вскакивая из-за стола.
Тук…
Никиту вдруг свернуло, развернуло, вывернуло, стены и потолок набросились на него, сдавили грудную клетку и резко отпустили. Его ослепило непривычными цветами — всё стало ярче, синее, лазурнее, и от контраста красный впился в глаза резкой болью. Юноша сгрёб руками меч и яблоки вместе с окровавленным ковром и с первым выдохом выплюнул камень.
Последним, что он увидел, прежде чем мир скользнул, была разъярённая синяя морда с вытянутыми четырьмя руками. На Пелагею летел шар синего огня. Никиту обдало жаром, и тут же он рухнул в траву и грибы, задыхаясь и яростно моргая обожжёнными ресницами.
В ушах так и стоял последний крик Пелагеи. Нет… Это был уже другой крик.
* * *
Пока Любава занималась делами, ей сделалось легче. Вихря она оплакала, свила в его честь венок — простой, из изумрудной травы, и пустила по молочной реке. Когда-нибудь он вернётся, может быть, преображённый чарами, а может быть, потрёпанный течением и покусанный любопытными козами. Река замыкалась сама в себе, так учил Кощей, но она не понимала. Это было не её призвание, и она радовалась, когда закончился первый год в Междумирье-Межречье, и чародей стал учить её тому, чем и должна заниматься первая сестра.
Тяжесть в груди помаленьку возвращалась, беспокойство начало одолевать. Как там Варвара с Никитой?.. Надо бы спешить, но Любава привела и себя в порядок. Искупалась в холодной реке, вылила на себя заготовленный впрок ароматный травяной отвар. Надела свежее платье, самое простое, завязала на талии пояс с воронятами. Заплела две тугие косы, надела изумрудный платок и вышла в свой маленький сад камней, где среди мелких поганочек лежало всего три камня. Один — к Аннушке, другой — на холм, откуда родной дом видно, третий — в чудесный сад на другом конце света, где в клетках живут удивительные звери. Все три ей Кощей подарил.
Аннушка обрадовалась — давно не виделись! Она сразу бросилась готовить чай — конечно, с мёдом и вчерашним пирогом. За чаем все травки обсудили, все ягодки, а о самом главном как будто сговорились молчать — словно сглазить боялись.
— Ещё чаю? Нет? А пойдём-ка на улицу! Я тебе свой огород покажу! — слишком радостно воскликнула Аннушка, а Любава слишком широко улыбнулась в ответ.
И как раз когда они склонились на одним чахлым кустиком, который всегда плохо переносил зиму, но к лету выпускал листочки, сзади что-то с грохотом упало. Аннушка повернулась и завизжала — в траве и грибах валялся взлохмаченный сероволосый мальчишка в тлеющих лохмотьях, вооружённый мечом и кровавым флагом.
— Никита! — ахнула Любава, и тогда Аннушка перестала кричать.
Никита схватился за виски и застонал. Ковёр выпал из рук, из него выкатились три яблока.
— Твои волосы, — прошептала Любава, а потом сообразила: — Кощей…
— Где Варвара?! — закричала Аннушка, подбежала к Никите и начала трясти его за плечи.
Никита отпихнул женщину, отдышался, потёр глаза и лицо. На ладонях остался пепел, и юноша погнал от себя мысли
