— Кирилл… — тихо сказала Тася.
Теперь взгляд ее не был ни чужим, ни безразличным.
— Тася! — Зимин хотел было кинуться к ней, но Тася остановила его жестом.
— Никто не должен знать, что я узнала тебя. Слышишь? — и быстро, не глядя на него, пошла к двери сарая. На секунду она остановилась — совсем рядом — и тихо, так тихо, что Кирилл едва расслышал ее слова, сказала: — Я ждала тебя, Кирилл…
Зимин бросился к ней, обнял ее крепко. Тася прижалась к нему, заплакала.
— Все эти годы я делала вид, что потеряла память, — торопливо, сквозь слезы говорила она. — Сначала я и вправду потеряла. Очнулась — не помню: ни где я, ни кто я. Как сюда попала? Не знаю. Марфа говорила — нашли в тайге. Суббота допытывался, где отец золото нашел. Я сперва и вправду не помнила. Потом уже, когда память вернулась, — притворяться стала. Кирилл… родной… увези меня отсюда! — вдруг вырвалось у нее.
Кирилл поглаживал ее волосы и только изредка произносил:
— Тася… Тася… Тасенька…
— Увези меня отсюда, Кирилл! — повторила Тася.
— Да, да… Я увезу тебя. Скоро. Мы уйдем отсюда, уедем совсем. Далеко… Навсегда. Уедем… — утешал ее Зимин.
По уже уложенному участку пути шел небольшой рабочий состав: паровозик-кукушка и три платформы, груженные гравием, рельсами и шпалами. Было раннее утро, и на платформах, прямо на рельсах, сидели строители. Кое-кто, добравшись до нужного места, спрыгивал на ходу, а остальные продолжали путь, распевая дурашливую песню про попа Сергея:
«Сергей-поп, Сергей-поп!Сергей дьякон и дьячок…»
Куманин, стоя в тендере паровоза, перелопачивал уголь и вместе со всеми, в такт колесам, подпевал:
«Пономарь СергеевичИ звонарь Сергеевич…»
Машинист, пожилой, с рыжими от табака седыми усами, выглядывал в окошечко, подставив свежему ветерку морщинистое, закопченное дымом лицо.
Паровозик, мирно попыхивая, бежал вдоль частого березняка, поросшего на опушке густым кустарником. Постукивали на стыках платформы с ехавшими на работу строителями.
Куманин, вытерев руки о штаны, стал свертывать цигарку.
Внезапно кружка, стоявшая на окне, звякнула и разлетелась вдребезги. Куманин выглянул в окно, и тут же знакомый с давних лет свист пули заставил его пригнуться и вытащить наган.
Затарахтел пулемет. Рабочие в панике прыгали на ходу и скатывались в овраг, тянувшийся по другую сторону полотна.
Из березняка выскочило несколько всадников. Куманин выстрелил и краем глаза заметил, что один из всадников упал с лошади.
— Давай жми, — крикнул Куманин и, сунув наган за пояс, стал подбрасывать уголь. Машинист прибавил пару, и поезд пошел быстрее. Выглянув в окошко, он увидел трех всадников, догонявших поезд. Он взял стоявшую в углу винтовку и выстрелил. Один из всадников покатился под откос. Двое других прямо с коней, на ходу, вскочили на последнюю платформу. Он выстрелил еще раз — один из них упал. Оставшийся в живых выстрелил на бегу, машинист выронил ружье и рухнул на пол.
Губенко бежал, перепрыгивая с платформы на платформу. Перебравшись через тендер, он пробирался к будке. Куманин притаился у окна. Увидев краем глаза руку Губенко, он выстрелил.
Губенко отдернул руку и прижался к стене. Куманин снова выглянул, и оба выстрелили сразу. Куманин схватился за плечо, перекинул наган в левую руку, выпустил последние пули и опустился на пол. В окне показалось лицо Губенко. Он заглянул в окно, увидел упавшего Куманина, спрыгнул на землю и побежал.
Паровоз, все так же попыхивая, продолжал идти вперед. Машинист лежал не двигаясь. Куманин приоткрыл глаза, с трудом приподнялся и увидел, что поезд приближается к тому месту, где путь обрывался. Сдерживая боль, Куманин схватился левой рукой за рычаг, но тут же отдернул руку. Некоторое время он в нерешительности разглядывал рычаги, вспоминая, который из них ему нужен. Наконец он с силой дернул рычаг и, застонав от боли, упал, потеряв сознание. Поезд замедлил ход и остановился у самого края последних уложенных рельсов.
Борис Рогов, в белом халате, показал Куманину пулю, извлеченную из его плеча.
— А говорят, война кончилась, — сказал он и бросил пулю в стеклянную банку. — Семнадцатая, — сказал он, встряхнув банку с пулями. — Это всего за месяц — с моего приезда.
В углу, насупившись, сидел мрачный Федякин.
— Каждый раз думаешь — ну, покончили с бандитами. Глядь — опять стреляют. А кто? С бандой Ганшина еще в прошлом году покончили. Лисовского расстреляли. О Сером давно не слышно. А что ни месяц — стрельба. Далась им эта дорога.
— Я попросил бы вас заглянуть к раненому попозже. Сейчас ему не до разговоров. — И, обернувшись к Куманину, Рогов сказал: — Ваше счастье — кость не задета.
Федякин поднялся и вышел.
— Надежда Ивановна, — обратился Рогов к фельдшерице, — сделайте раненому перевязку.
Больные дожидались приема в узком коридорчике, украшенном плакатами, призывающими к соблюдению правил гигиены. На огромной черной мухе стоял красный крест, а ниже крупными буквами предписывалось: «Уничтожайте мух — источник заразы». На другом плакате сообщалось, что «Туберкулез — наследие капитализма». Несколько баб, в белых платочках, с испуганными лицами, сидели на табуретках возле дверей с табличкой «Доктор Б. Н. Рогов».
Из дверей вышел Федякин. Он прошел через коридор к выходу и едва не столкнулся с Харитоном. Харитон опасливо прижался к стене, пропуская Федякина, обернулся на захлопнувшуюся дверь и, тяжело ступая огромными заляпанными сапожищами по беленькой дорожке, прошел через коридор и ткнулся в дверь приемной.
— Чего тебе? — высунулась из дверей пожилая фельдшерица.
— Дохтура мне! Срочно.
Из дверей выглянул Борис Рогов в белом халате.
— Ты дохтур?
— Я.
— А старый где?
— Старый уехал, — с едва заметной ревностью ответил Рогов. — Что у вас?
— Брательник ногу на охоте прострелил. Горит весь.
— Где он?
— Да верст двадцать отселе.
Рогов поправил очки, задумчиво посмотрел на посетителя.
— У меня прием… Право, не знаю, как быть.
— Поезжайте, Борис Николаевич, я с этими, — фельдшерица презрительно кивнула на баб, — сама справлюсь.
За окном, во дворе пожарной команды, трое пожарников играли все ту же навязчивую мелодию про девчоночку Надю.
Федякин раздраженно захлопнул окно, прошелся по кабинету, поправляя стулья, папки на столе.
— Почему сразу ко мне не пришел? Кочегаром нанялся… Маскировочка… — сердито выговаривал Федякин Куманину, сидевшему у стола с подвязанной рукой — здоровой он старательно свертывал цигарку. — Почему сразу ко мне не пришел?
