сама сегодня после уроков преспокойно пойдет на свидание с Рощиным! Скажи, вот что он в ней нашел, а? Или экзотики захотелось? Поганая вонючка! Ненавижу ее!
Лида, швыркая каждые пять секунд красным, блестящим, распухшим носом, согласно кивала. Она тоже раздражала Женьку, но, что уж, если б не Лида, ей было бы совсем плохо и одиноко. Всё-таки какая-никакая, а поддержка.
– Я ей ещё устрою! Она у меня за всё ответит, – обещала Зеленцова.
А Ларионова, как назло, сияла, цвела и пахла. На физкультуре – так особенно. У Поповича аж глаза блестели, которых он с нее не сводил. Нахваливал ее за подачи и нападающие, всем в пример ставил:
– Смотрите, как Таня Ларионова играет, учитесь, берите пример.
Женька еле выдержала. Это просто ад слышать, как превозносят ее лютого врага, видеть, как этот враг бессовестно упивается своим счастьем, тогда, как сама она глубоко, беспросветно, по-черному несчастна.
Оно, несчастье это, оказывается, может доставлять физическую боль. Причем такую острую, что в глазах темно, что дышать тяжело, что все из рук валится.
– Зеленцова… Женя, – разочарованно тянул Попович. – С тобой сегодня что? Играть разучилась? Простую подачу принять не можешь. Иди, отдохни, запасной будешь. Смотри и учись у Ларионовой.
Ненавижу… ненавижу… ненавижу – стучало рефреном в голове.
Когда после урока Ларионова, вся сияющая от радости, заскочила в душ – Женька сразу всё просекла. К свиданию готовится, сучка.
И тут ее осенило. Где там, сказал Рощин, будет ее ждать? В сквере за школой? Ну, пусть ждет. Вот только в раздевалке еще толпились девчонки из их класса и из 11 «А» – выясняли отношения. Женьку они игнорировали, словно она – пустое место. Блюли бойкот. Да и вообще так увлеклись разборками, что не обращали ни на что внимания.
– Бери Танькину сумку и туфли, – шепнула Бусыгиной Женька. – И уходим!
Сама она быстро затолкала вещи Ларионовой в свой пакет со сменкой.
Лида сморгнула, но тупить, как обычно, не стала. Взяла и потихоньку выскользнула, пока все остальные ссорились. Следом за ней – Женька. И надо сказать, вовремя они все это провернули. Потому что тут же появился Попович. Постучав к девчонкам в дверь, гаркнул, чтобы выметались немедленно.
– Куда вещи денем? – хлопая глазами, спросила Бусыгина.
Это уже было без разницы.
По пути им попался хозяйственный отсек, где технички хранили свои швабры.
Женька воровато осмотрелась по сторонам и юркнула в каптерку.
– Положи ее сумку вон туда, в тумбочку. Да, и туфли туда же, – указала она Бусыгиной. Сама же вытряхнула из пакета вещи Ларионовой и сунула их в ведро, жаль пустое, а не с грязной водой.
– Самое место её барахлу, – процедила зло.
Никем не замеченные они вышли и торопливо покинули школу.
27
Дима Рощин
Физрук здесь быдло. В моем понимании. Не представляю себе, чтобы кто-то из наших учителей в Питере позволил себе на уроке понукать парней: «А ну-ка, девочки, шевелите булками».
Остальные восприняли этот посыл нормально. Потом я понял – его боятся. Он из тех тренеров, кто из учеников жилы тянет и слова против не потерпит. А если у кого что-то не выходило, он ну разве что матами не крыл.
И сегодня гонял нас так, будто к олимпиаде готовил, не меньше. К концу второго урока я с непривычки устал и буквально рухнул на скамейку.
– Кто позволил? – завопил он.
Я посмотрел на него, как на психа. Пожал плечами:
– Я захотел сесть и сел. Мне на это не нужно ничье позволение.
– Да что ты говоришь! Нет, вы поглядите-ка на него! Ты откуда выискался? Ах да, ты же у нас новенький. Плохо начинаешь, новенький. Думаешь, тебе всё можно? Это другие перед вами сю-сю-сю, а я таких, как ты, обламывал на раз. Быстро встал и бегом марш!
В общем, пререкаться мне с ним не хотелось, я и дышал-то через раз после ста кругов по стадиону. Слушать его вопли тоже желания не было. Поэтому поднялся и пошел в сторону школы. Он мне еще что-то кричал в спину, грозился, истерил. Я даже не вслушивался. Собака лает – ветер уносит.
Раздевалка пустовала. Я спокойно принял душ, обсох, оделся. И наши как раз стали возвращаться со стадиона, как табун загнанных лошадей.
– Он же с тебя потом не слезет, – кряхтел, переодеваясь, Корнейчук. – Он этот… тренер сборный в «Нитоле» был раньше. Ну типа связи у него остались, вот и борзеет поэтому. Считает себя бессмертным.
– Димон, тоже не пальцем деланный, да, Димон? – обратился ко мне Игорь Лабунец. – У тебя кто предки-то?
– Тебе зачем это знать?
– А что, это тайна? – не унимался Игорь.
– Это информация, – я повернулся к нему, лицом к лицу, и вдруг понял: да он же меня ненавидит. Пытается скрыть, но глаза не лгут. – Которая тебя не касается.
Я вышел из раздевалки. В коридоре столкнулся с физруком. Тот беседовал с парнем в спортивном костюме, как я понял – он вел физкультуру у девочек.
– Знаешь о нем что-нибудь? Что за фрукт? – понизив голос, спросил физрук у парня.
Что тот ответил – я не слышал. Пересек фойе, взял в гардеробной куртку и минуты через три был уже в сквере.
Прошелся по аллее туда-сюда. Потом все-таки занял лавку возле фонтана и так, чтобы видеть дорожку от школы. Чтобы Таню не пропустить.
Честно говоря, я не знал, куда мы пойдем. Мне, в общем-то, было все равно. Просто хотелось побыть с ней наедине, пообщаться нормально. Но в принципе можно было пойти куда угодно. Пусть выберет сама.
Возле фонтана играли какие-то дети, прогуливались молодые женщины с колясками, а я сидел и не сводил взгляд
