Концепция Игрунова была сформулирована в письме на «Встречудиалог» (сам он не мог на ней присутствовать, так как ему запрещалось посещать Москву как бывшему диссиденту): «Памятник может оказаться слишком удобным экраном, за которым будет продолжать ветвиться дерево насилия, уходя глубоко корнями в обильно унавоженную почву». Но необходимо собирать подписи за «создание музейно-мемориального комплекса жертвам террора»[95].
Первоначально инициативу развивали 14 участников клуба «Перестройка»[96]. Уже на «Встрече-диалоге» они предложили проект строительства такого комплекса под руководством негосударственного общественного комитета с привлечением людей, обладающих политическим авторитетом.
14 ноября активисты «Памятника» вышли собирать подписи на улицу у Театра имени Вахтангова. Увлеченные своим делом, они не придали значения политической ситуации. В это время шла подписная кампания за гласность в деле Ельцина. Под общую гребенку «замели» и «памятниковцев». Затем пикеты действовали с переменным успехом – их то разрешали, то задерживали. Из бесед с гражданами выяснилось, что название неудачно – «Памятник» напоминает «Память». Клуб переименовали в «Мемориал».
В конечном счете политическая, просветительская и правозащитная структура приобрела самодовлеющее значение. Идея мемориала отошла на второй план в «Мемориале», и он стал воспринимать свою деятельность как дань памяти жертвам террора. Все же в 1991 году жертвам был установлен скромный памятник – Соловецкий камень на Лубянской площади[97].
ГЛАВА ПЯТАЯ
ПРОТОПАРТ-СТРОИТЕЛЬСТВО
ЯНВАРСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ФЕДЕРАЦИИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ ОБЩЕСТВЕННЫХ КЛУБОВ
ЗА КУЛИСАМИ ДЕМОКРАТИЗАЦИИ
СТРАТЕГИЯ ОРГАНИЗАТОРОВ ФСОК исходила из того, что в условиях перестройки можно легализовать организацию и получить политические права, включая выдвижение кандидатов в депутаты. Это фактически превратило бы эту организацию в партию. Но пока в условиях СССР могли существовать только протопартии – со своей идеологией, самостоятельной структурой, но без прав.
Для полноценной конференции необходимо было помещение. На переговорах в МГК оргкомитету федерации объяснили, что в Москве им помещение даст только комсомол – он назначен ответственным за контакты с неформалами-социалистами. Была еще одна «приманка» – с участием ВЛКСМ была создана международная организация Комитет молодежных организаций. Шли переговоры о возможности вступления федерации в Комитет молодежных организаций как равноправного участника. Таким образом федерация могла зарегистрироваться, не входя в подчинение ВЛКСМ (формальное подчинение комсомолу неформалы отрицали). Первоначально «официоз» демонстрировал готовность к компромиссу. МГК предоставил федерации кабинет с телефоном для обзвона региональных организаций. Но в январе позиция «верхов» ужесточилась.
Вспоминает В. Гурболиков: «Все шло хорошо, пока нас не вызвал секретарь по идеологии МГК В. Сидоров, совершенно позеленевший, долго ругался, сказал: „Зачем было сообщать на „Голос Америки“ весь план мероприятия?“ Он пожаловался, что Кагарлицкий рассказал о предстоящей конференции кому-то из диссидентов, а тот в деталях передал „голосам“. МГК комсомола хотел показать, как он демократизировался, и предполагался высокий уровень мероприятия – во Дворце молодежи, с хорошим резонансом в прессе. А тут все наперегонки побежали докладывать начальству о предательстве.
Тон поменялся сразу же. Отказываться от мероприятия не хотели, но теперь нам все время выговаривали, что мы ненадежные партнеры и доверять нам нельзя»[98].
Видимо, партийное руководство, стоявшее за комсомольскими аппаратчиками, считало, что лидеры федерации уже не смогут выйти из переговоров. Но и полностью отказаться от мероприятия было теперь политически опасно. Неформалы все равно провели бы встречу, но уже в более радикальном ключе. Получилось бы, что при помощи ВЛКСМ в декабре – начале января готовилась антисоветская конференция.
Как и в 1987 году, конференция федерации проходила одновременно с конференцией Всесоюзного социально-политического клуба. Несколько групп входило в обе организации. Так что можно было обойтись и без ВЛКСМ, хотя в этом случае уровень мероприятия и его общественный резонанс были бы меньше.
Неформалам заявили, что общесоюзная конференция проведена не будет (соответственно нельзя будет конституировать федерацию) – только московская. В Москве в федерации состояли 15 клубов, а в других городах – 101. Оргкомитет и актив клубов эмоционально обсуждали перспективы проведения открытой московской или подпольной общесоюзной конференции. С одной стороны – возможности, связанные с легализацией и пиаром, с другой – выстраивание за пределами Москвы структуры, возможность объявить о создании полноценной всесоюзной организации. Во время острых споров января в федерации обсуждалась и более широкая альтернатива.
Вспоминает В. Гурболиков: «Мы продумывали два варианта. Либо распрощаться с институтами, школами, обратиться за поддержкой к коммунистическим и рабочим партиям Запада и, таким образом, встать на положение левых диссидентов, создавая при этом единую структуру организации, либо не дать бюрократии повода начать изоляцию нас от широких школьных и студенческих масс, сохранить возможность для открытой работы. Мы выбрали второе»[99].
В конце концов было принято соломоново решение: согласиться на проведение конференции московской организации федерации совместно с ВЛКСМ, в кулуарах которой будет проведена полуподпольная встреча с иногородними клубами (собственно, межгородская встреча теперь в любом случае могла быть проведена только в полуподпольном режиме). Пришлось согласовывать списки не только делегатов, но и приглашенных[100]. Здесь неформалам помогло незнание аппаратчиками ВЛКСМ некоторых фамилий.
Вспоминает А. Исаев: «Кагарлицкий хотел пригласить Р. Медведева, который тогда считался диссидентом. Когда до него дошла очередь в списке, Баженов спросил нас: „Это кто?“ Мы ответили: „Историк“. «Ну, историк так историк. Кто следующий?»
Снижению статуса конференции быстро нашли идеологическое обоснование – организация должна формироваться снизу, и поэтому сначала должны возникать региональные объединения, а уже потом – общесоюзная структура. Но поскольку главной задачей конференции было укрепление контактов с провинцией, организаторы настаивали на приглашении иногородних. По утверждению В. Гурболикова, некоторые клубы из провинции сообщили, что в условиях отказа МГК ВЛКСМ от поддержки конференции не смогут прибыть в Москву[101]. Они рассчитывали на возможность оформить командировки. Это было удивительное время, когда еще была размытой граница между оппозицией (консервативными силами в партии) и самой активной лояльностью (провозглашенным партией реформам). Поэтому можно было ездить в Москву на неформальные конференции во вполне легальные командировки и выступать с радикальными речами. В каждом конкретном учреждении шла своя борьба между либералами и консерваторами, от которой зависело, оплатят ли неформалу очередной визит в Москву. По мере возможности активисты тратили и собственные деньги. Но общественная система не давала возможности обеспечить нормальное финансирование гражданских движений за счет их собственных структур. К тому же в январе 1988 года в провинции усилилось давление как на представителей оргкомитета федерации, так и на активистов входящих в него клубов – от «бесед» по комсомольской линии до подписки о невыезде.
Парадоксальным образом снижение статуса конференции сопровождалось ростом уровня переговоров. МГК «не справился», и дело взяли в свои руки сотрудники аппарата ЦК ВЛКСМ А. Кабанников, А. Лепехин и К. Затулин.
Вспоминает В. Гурболиков: «В ЦК люди не боялись высказывать свои подлинные взгляды. Кабанникову было все это очень интересно. Затулин был крайне деловым, вел себя агрессивно на переговорах, все время спрашивал: где у вас конкретные дела? Мы спрашивали: а в чем должны заключаться конкретные дела, и он увлеченно начинал рассуждать о движении НТТМ, об изготовлении товаров на продажу». Было ясно, что возникающая номенклатурная буржуазия относится к неформалам довольно неприязненно. Бе политической надстройкой была не умеренная оппозиция, а сами номенклатурные структуры. «Они больше склонялись к тому, что не нужны нам эти политические дела. Нужно просто делать деньги. Но нужно было как-то „отчитываться за демократию“. Поэтому они решили проводить мероприятие, но в драконовских условиях».
