– Что это вы?! Сейчас же опустите мою дочь! Колдун хренов! – проговорился, опешив, Леонид Осипович.
– Ничего, – ответил я, и еще больше приподнял Мнемозину над собой.
– Уронишь, дурак! Выкидыш будет! – закричала Мнемозина, и я тут же поставил ее обратно на ноги.
Она стояла передо мной и растерянно молчала. Леонид Осипович что-то бормотал себе под нос, часто вздыхая и сморкаясь, хотя никаких слез из себя выдавить явно не мог! Потом Мнемозина громко разрыдалась и убежала в свою комнату.
Вера одними глазами делала мне знаки, чтобы я проследовал за ней в чулан, но я вместо этого быстрым шагом вошел в комнату Елизаветы Петровны.
Она была явно шокирована и удивлена, я ее застал за написанием мне очередного письма, в котором уже хорошо известная мне Елизавета Петровна предлагала развестись с безумной Мнемозиной.
В последний момент она все еще пыталась прикрыть исписанный ею листок бумаги трясущейся рукой, но тщетно, я вырвал у нее из-под руки этот клочок, и едва на него взглянув, с брезгливой гримасой помахал им в воздухе.
– Что это, Елизавета Петровна, что это за хренотень такая?!
– Старый пид*рас! Испортил дочь, а теперь издевается! – вдруг заорала на меня Елизавета Петровна.
– Лизочка, не надо! Он же все знает! – с испугом вбежал в комнату Леонид Осипович.
– Неужели жизнь кончена, господа! – грустно улыбнулся я, и опять выбежал из квартиры.
На лестнице Вера догнала меня, пытаясь заговорить со мной, но я с такой мучительной болью поглядел на нее, что она тут же оставила меня одного, и я опять ушел в ночь.
Из ночи в ночь, как неприкаянный бродяга!
Впрочем, был еще вечер, и ближе к линии горизонта ярко горело солнце, и хотя за высотными зданиями его не было видно, сноп лучей вылетал из-за стен как напоминание о том, что и в городе существует своя обожествленная природа.
Ноги почему-то сами понесли меня к ночному парку, может для того, чтобы окунуться в воспоминания прошедшей ночи, и думать о девушке, лишенной мною невинности, которая сегодня должна стать чьей-то женой?!
А еще вспоминать о погибшей любви. В сущности, я как старый немецкий или французский барон воспользовался правом первой брачной ночи.
Бедное средневековье, ты сумело пробраться и в наше время, которое по-прежнему остается людоедом!
Люди едят себя сами, друг друга, и ничего не могут придумать взамен!
На скамейке при входе в парк я опять встретил «свою новобрачную».
– Я так и знала, что ты придешь, – радуется она и целует меня как родного.
– А как же свадьба?! – присаживаюсь я к ней на скамейку.
– Моего жениха срочно вызвали во Францию по делам его фирмы, и поэтому нашу свадьбу отложили на неделю, – улыбнулась она, – давай прогуляемся по парку.
Я радостно соглашаюсь, и мы идем, держась за руки, как дети, в самую гущу деревьев.
Теперь она удивительно веселая, и на ее лице нет ни следа вчерашних слез.
Я обнимаю ее, и целую как лекарство от яда Мнемозины, уже в изрядном количестве, накопившемся в моем старом теле.
Девушка вся содрогается от поцелуя, как в предчувствии нового совокупления.
– Понимаешь, – говорит она, едва оторвавшись от моих губ, – я с мужем в первую брачную ночь должна показать себя действительно опытной женщиной, то есть не просто с тобой трахнуться, но еще кое-чему научиться!
Такой деловой подход к сексу несколько обескуражил меня.
– И потом нам не обязательно валяться в грязной траве, у меня есть деньги и мы можем снять номер в гостинице, – шепнула она, потому что рядом проходила компания пьяных подростков-скинхедов.
Их лысые черепа и глаза, затуманенные водкой, явно искали врагов нации, но поскольку мы не были похожи на иностранцев, они прошли мимо.
– Так как ты смотришь на это? – спросила она.
– Даже не знаю, – я задумался всего лишь на какое-то мгновение, а потом кивнул головой.
Неожиданно я влюбился в нее, в ее юную красоту, в улыбку, и даже в ее упрямое желание казаться более взрослой, чем она есть, доведенное до абсурда. И кажется, что именно за этот самый ничем необъяснимый абсурд, заключенный в ее очаровательную головку, я и полюбил ее больше всего.
Как только мы с ней развернулись, чтобы выйти из парка, как в ту же минуту из зарослей деревьев и кустарников послышался отчаянный девичий крик.
Поймав ее испуганный взгляд, я ринулся на отчаянный сигнал «SоS» в чащу. Мое прекрасное создание бежало следом, и пыталось меня остановить, хватаясь за мои руки.
– Не ходи туда, там эти подонки! Они убьют тебя! – прерывистым шепотом умоляла она меня.
Но я бежал, чувствуя, как бешено колотится сердце у меня в груди. Всего какое-то мгновение понадобилось мне, чтобы увидеть эту мерзкую сцену на поляне.
Пьяные скинхеды избивали ногами девушку-мулатку, ублюдочно изрыгая все дерьмо своей одержимой тупости: «Россия для русских! Россия для русских! Негритосина! Убирайся отсюда!»
– Не надо! – крикнула сзади моя девушка, но меня уже было нельзя остановить.
Со всей ненавистью, на какую я был только способен, я набросился на пьяных скинхедов, я бил их кулаками и ногами, я разбивал в кровь их носы, губы, я пытался всеми фибрами души выбить из них их тупость, их навязчивую и взятую напрокат у Гитлера идею о чистоте собственной нации.
От ярости я почти не ощущал боли от ударов, все мое тело, лицо было охвачено пламенем возмущенной страсти…
«Пусть ярость благородная вскипает как волна, идет война народная, священная война…» – слышалось в моей голове хоровое пение…
А потом в моей голове что-то громко зазвенело, звон превратился в тупую боль, и перед глазами у меня тут же все поплыло…
Лишь минуту спустя, когда я уже лежал на траве и машинально закрывал лицо руками от ударов, я осознал, что они только что разбили об мою голову пустую бутылку…
Они били меня ногами, а я переворачивался, пытаясь уклониться от их ударов, и уже подумывая о смерти, но на поляну выбежали полицейские с овчаркой, и скинхеды бросились убегать врассыпную.
Моя девушка обнимала плачущую мулатку, возле них стояло двое серьезных полицейских, которые расспрашивали их о случившемся.
Я поднялся, моя голова слегка кружилась, но все же тошноты, главного признака сотрясения мозга, у меня к счастью не было…
Полицейские провели нас к своей машине, стоявшей в десяти метрах отсюда, на аллее, и быстро взяли с нас объяснения, а потом повезли в больницу Розанну, так звали нашу спасенную, которая была родом из Гвинеи-Биссау, и училась здесь в Москве на экономиста, в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы.
