надеялся, что это возымеет именно такое действие, хотя, с бренди или без него, этот заросший щетиной хафлинг не мог набраться храбрости обернуться. Он слышал, как стучат по полу тяжелые башмаки, и звук этот приближался к нему.
Разом вспотев, он огляделся — лишь глазами, поскольку повернуть голову не осмеливался.
Он почувствовал, как его похлопали по плечу, и, уставившись в пол, увидел трость из слоновой кости. Он немного повернулся, по-прежнему не поднимая глаз, и в поле его зрения попала пара красивых сияющих черных сапог, нарядные брюки, аккуратно заправленные в них, и затканная золотой нитью перевязь, на которой висела тонкая рапира, — ее искусно украшенная рукоять не оставляла сомнений в том, кому она принадлежит.
Эйвербрин с трудом сглотнул и, собравшись с духом, смог повернуться еще немного и оказался лицом к лицу с самым знаменитым и опасным из хафлингов. Он увидел аккуратно подстриженную бородку клинышком Дедушки Периколо и его потрясающий берет с тугим бортиком и переливчатым восьмиугольным донышком, кокетливо сдвинутый набок, с золотой заколкой на переднем отвороте. Он был сделан из какого-то блестящего синего материала — экзотической ткани, незнакомой Эйвербрину. Ткань была простегана ромбиками, расположенными под углом друг к другу таким образом, что часть из них отражала свет, а часть поглощала.
— Дедушка Периколо, — тихо шепнул он и умолк, быстро потупившись.
— Не рановато ли для выпивки? — поинтересовался Периколо. — Но денек все равно славный! Можно присоединиться к вам?
Эйвербрин так нервничал, что с трудом понимал слова, и ему пришлось довольно долго переваривать их, прежде чем кивнуть, промямлив:
— Как вам будет угодно.
Периколо Тополино сел на табурет рядом с ним.
— Да, один для меня, — сказал он Шасте и указал на пустой стакан Эйвербрина, — и второй для моего друга.
— У нас есть напитки и получше этого, — сообщила Шаста.
— А мне случалось лечить больную голову и после гораздо худших, — весело рассмеялся Периколо. — Если он достаточно хорош для моего друга Эйвербрина, значит хорош и для меня!
От таких слов глаза Шасты широко раскрылись, не говоря уже о Эйвербрине.
— За Джоли! — провозгласил Периколо, подняв стакан. — Жаль, что она умерла в родах.
Теперь Эйвербрин уже смотрел на него с любопытством и недоверием.
— Вы не знали мою жену, — осмелился сказать он.
— Но я прекрасно знал ее важную работу, — пояснил Периколо. — Я ценитель всего качественного, дружище хафлинг.
То, что он выбрал это слово, «хафлинг», изрядно приободрило Эйвербрина, это было ясное напоминание, что они, в конце концов, одной расы — расы, на которую нередко возводили напраслину те, кто выше ростом. Назвать так другого представителя маленького народа означало в конечном счете признать существующее между всеми хафлингами братство.
Эйвербрин поднял свой стакан, чокнулся с Периколо, и они вместе выпили.
— И глубоководных устриц я почитаю одним из деликатесов, — продолжал Периколо. — Признаюсь, я очень долго не представлял в деталях, как они попадают к торговцу рыбой, но уж точно заметил, что их не стало, или, возможно, лучше будет сказать, что они сделались редкостью десять лет тому назад. Теперь я знаю почему. Итак, за Джоли Паррафин! — провозгласил он, отхлебнул еще бренди, а спустя некоторое время заметил: — Должно быть, эта утрата просто опустошила вас.
Эйвербрин ссутулился над стаканом. Он действительно был опустошен, но, надо признать, совсем не по причине любви, даже если таковая и таилась в глубинах его черной души. Потеря Джоли опустошила его финансово, каким жалким ни было бы их богатство.
Без устриц на продажу он сделался нищим, и лишь теперь, когда его сын начал наконец реализовывать свой потенциал глубинного ныряльщика, благосостояние Эйвербрина — и его выбор виски — начали улучшаться.
— И теперь устрицы вернулись, и мне снова указали на вас как на их источник, — сказал Периколо. — Ваш мальчик, полагаю.
Эйвербрин не поднимал глаз, боясь даже думать, к чему идет дело.
— Паук? Так его зовут?
— Слыхал, что его так называют.
— А вы хоть потрудились дать ему имя? — спросил Периколо, и гримаса Эйвербрина ясно ответила на этот, казалось бы, нелепый вопрос.
— Мы зовем его просто Эйвербрин, по отцу, — вставила Шаста.
— Паук, — поправил Периколо, и женщина кивнула.
— Мои источники сообщают, что он перспективный ныряльщик, — поведал Периколо Эйвербрину.
Папаша согласно хмыкнул.
— И все же, несмотря на то что в ваше распоряжение попал такой талант, вы оказались неспособны ни на что большее, как еле-еле выживать, — продолжал Периколо. — Вы вообще понимаете всю ценность сокровища, коим обладаете?
Мысли Эйвербрина закружились, натыкаясь друг на друга. Он испугался, что это угроза: может, Периколо собирается убить его и «усыновить» его сына? Он поднял взгляд — он должен был это сделать, — пытаясь прочесть что-то на этом обезоруживающе улыбающемся лице.
— Разумеется, нет, — сам ответил на свой вопрос Периколо. — Устрицы для вас — всего лишь средство. — Он поднял дорогую трость и постучал ею по стакану Эйвербрина. — Вот для этого. Вот что нужно Эйвербрину. Всеобъемлющий смысл его существования, да?
— Вы что, явились сюда оскорблять меня? — выпалил
Эйвербрин, прежде чем успел подумать, что благоразумнее было бы сдержаться. Он даже наполовину развернулся на стуле, словно собираясь ударить Периколо.
Однако подобные мысли почти сразу покинули его, едва пьяница взглянул в доброжелательное, уверенное ангельское личико богатого хафлинга, которого на улицах все знали как Дедушку Периколо.
Дедушку ассасинов.
Едва Эйвербрин вспомнил об этом, его бравада мигом испарилась, он потупил взгляд и снова уставился на тонкий клинок легендарной рапиры Периколо. Он подумал о том, как, должно быть, будет больно, когда ее острие пройдет между его костлявыми ребрами и вонзится в трепещущее сердце.
— О небо, нет, друг мой, — ответил Периколо, причем настолько беспечно, что Эйвербрин снова уселся поудобнее, хотя и опасался, что слова и тон были лишь уловкой, чтобы усыпить его бдительность.
О, он не знал, что и думать!
— Вы мыслите мелко, потому что живете мелко, — объяснил Дедушка. — Несмотря на все ваши мечты и надежды, вы забываете о них ради одной сиюминутной цели, да? — И снова он поднял трость и постучал по стакану, потом жестом велел Шасте подлить Эйвербрину еще.
— Возможно, в этом и состоит разница между нами, — закончил Периколо. —
