деревьях вокруг ворон этих — миллионы.
— Нам только серых бы чуть проредить.
— А я собирался просить вас, господин агроном, подстрелить для меня штуки четыре-пять черных, уж очень суп я из них люблю.
— Хорошо, будут вам и черные, дядя Варга!
Овечий хлев стоял на задах усадьбы. За осень перед ним скопилась огромная навозная куча, а на старых тополях вокруг овчарни расположилось хоть и не миллион, но во всяком случае много сотен ворон. В хлеву овцы жевали сено, а у загородок и окон порхали всполошенные воробьи.
Ферко притащил клетку с филином, воткнул на самый верх навозной кучи крестовину и выпустил Ху.
При виде ночного хищника вороны прямо-таки обезумели.
— Вот он, извечный наш враг! Бейте его!
— Кар-р… ка-ар-р… р-рвите, тер-рзайте его!
Темный смерч из тысяч разъяренных птиц кружил над филином, который отважно защищался в одиночку, так как ружье пока молчало.
И агроном, и аптекарь не стреляли, настолько захватило их это зрелище: сухой шелест крыльев, карканье, испуганный грай живой, темной тучи.
Им не пришлось даже подыскивать себе укрытия, потому что обезумевшие вороны не видели никого, кроме филина.
— Сначала серых, дядя Лаци!
И встав у ворот овчарни они начали стрелять. Овцы испуганно шарахнулись в угол, а Ферко каждый раз восторженно хлопал себя по коленям, когда одна за другой вороны, перекувыркнувшись, камнем падали наземь, оставляя плыть в воздухе цепочку выбитых перьев.
Но несмотря на испуг и потерю своих товарок вороны не ослабили натиска, Ху едва успевал вертеть головой и щелкать клювом из стороны в сторону, и все же он схлопотал несколько ударов крыльями, после чего слетел с крестовины и занял оборону внизу, прямо на навозной куче.
— Трах… тах-тах!.. — гремели ружья.
— Кар-р… кар-р… Не р-робей! Бей его! Бей!
Свистели, сшибаясь, крылья, сухие хлопки выстрелов рвали воронью тучу, много ворон — среди них были и черные, на суп дяде Варге — попадало на снег, но атака на филина длилась еще довольно долго, прежде чем вороны смекнули, что опасность, как видно, совсем не в филине… и расселись обратно по тополям.
Ферко с двумя подпасками собрали настрелянных птиц — их было штук тридцать — и быстро скрылись в овчарню. Затем филин опять взлетел на свою крестовину, что вызвало новую атаку ворон и, разумеется, новую ружейную атаку со стороны охотников.
— А вот и белая птица летит! — сказал один из подпасков.
— Кто?
— Да белая птица… Каждый день она куропаток шугает, ей-богу, своими глазами видел… Вон, сейчас налетит!
— Осторожно, дядя Лаци, не спугните — это болотный лунь!
Болотный лунь и не думал нападать на Ху, а просто с любопытством разглядывал филина, но аптекарь с первого выстрела уложил его.
— Ну что ж, поделом ему, больше не станет «шугать» куропаток. Подбери его, Янчи!
Подпасок стрелой выскочил из овчарни и возвратился с добычей.
— Красивая птица лунь. Может, сделаем чучело? — предложил Ферко.
Вороны теперь попритихли, словно гибель болотного луня образумила их и вернула им врожденную осторожность.
— Что, пожалуй, вороны уж больше не вернутся? — обратился агроном и дяде.
— Да, теперь они напугались и разлетелись по округе.
— Подождем еще с полчаса, дядя Лаци?
— Нет смысла. И так хорошо позабавились…
— Рад, что вам понравилось. Да и старый Варга теперь на всю неделю мясным супом обеспечен. Забери филина, Ферко, в клетку, а как будешь готов, можно ехать.
Время близилось и полудню, и по сравнению с утром потеплело, но все же было много ниже нуля.
— Пойдемте потихоньку, дядя Лаци. Ферко нас догонит.
— Слушаюсь, — поднял шляпу Варга, — доброго вам здоровья!
Агроном и аптекарь миновали усадьбу и не спеша побрели по свежепроторенной санной дороге.
— Смотри, какая крупная птица, — аптекарь указал чуть в сторону, где какая-то птица, часто взмахивала крыльями, точно повисла в воздухе над одной точкой.
— Зимняк. Красивая птица. Сейчас он охотится на мышей… И хотя иной раз ему удается поймать и куропатку, что послабже, но зимняков я никогда не трогаю. Старик Варга рассказывал, будто сам видел, как однажды зимняк схватил у стога молодую курицу. Я ему верю, старик, конечно, не врет, но зимняка я все равно не трогаю, потому что вред от него несравнимо меньше той пользы, которую он приносит. Если зима не слишком холодная, он промышляет только мышами. Одного я, помнится, как-то подстрелил, чтобы сделать чучело, да и то жалел после. Препаратор, когда вскрыл желудок, нашел там остатки одних только мышей… Один лишь человек способен убивать даже тех тварей, что приносят добро…
— И друг друга!
— Да, и друга друга тоже…
Ферко выпустил филина в камышовую хижину и вслед ему бросил двух ворон.
— Ешь! Тебе, я погляжу, живется лучше всех.
Ху сердито топтался по хижине и встретил своего друга Мацко яростным щелканьем.
— Что тебе надо?!
— Я каждый день прихожу к твоей хижине и вчера приходил, — вилял хвостом Мацко, — но тебя нельзя было даже видеть…
— Конечно, нельзя — тряхнул филин перьями, — ведь человек закрыл вязанками дверцу хижины, и очень правильно сделал. Отвратительный ветер дул ночью…
— Знаю, — Мацко присел было возле двери, но тотчас вскочил: смерзшийся снег жег безжалостно. — Знаю, я почти совсем не спал. Ветер глушит меня, я не знаю, что делается вокруг, а это очень неприятное ощущение.
— А мы охотились, — хохолки на макушке филина встопорщились, — и надо сказать, племя Кра заплатило нам щедрую дань…
— Я вижу добычу…
— Мне оставили каплю. Ворон попадало во много раз больше, но человек спрятал их.
— После он даст их тебе. Вспомни, с тех пор, как ты здесь, ты ведь еще не встречался с голодом…
— Нет, — щелкнул филин, — но сейчас я хочу есть.
Мацко понимающе вильнул хвостом.
— Ты честно охотился, добыча — твоя! А я совсем мало спал этой ночью… — И распрощавшись с другом, пес побрел и конуре, надеясь возместить то, что не доспал ночью.
Едва Мацко ушел, Ху тотчас вонзил когти в тушку серой вороны — только перья взметнулись, что, однако, не помешало филину добраться до мяса и мелких косточек. Через минуту-другую на полу хижины остались одни только лапки, голова да крылья, но их филин поклевывал уже с прохладцей, потому что насытился.
Кончив есть, Ху почистил клюв, тряхнул взъерошенной большой головой и проковылял в сторонку от груды перьев. Покосился было на перекладину, но садиться на нее пока еще не стал. Вперевалку он протопал несколько раз из угла в угол хижины, встряхиваясь и оправляя перья, — словом, вел себя как человек, который готовится ко сну. Иногда он останавливался и замирал, вслушиваясь, но
