ларе с овсом. Возле него, связанные попарно, лежали вороньи лапки, что означало почти то же самое, что готовые денежки, а значит, и новые запасы сигарет.
— Запрягай завтра с зарей, Ферко, надо поспеть к скорому поезду.
— Что, разве господин аптекарь уже уезжает?
— Дела у него, Ферко, да и неспокойно всюду: и у нас, и там, у них.
— Оно понятно, — кивнул Ферко, хотя почему бы господину аптекарю не устроить так, чтобы господина агронома приставили к бензиновому складу? Господин аптекарь сам говорил, что людей на складе не тронут, даже если, не дай бог, война начнется…
— Нельзя, Ферко. На складе остались только специалисты-техники и шофер.
Ферко задумался.
— Ну, Йошку Помози по крайности можно было бы пристроить…
Агроном ничего не ответил, задумчиво глядя перед собой.
«Надо бы Йошке помочь, — думал он, — хотя, правда, он всего-то без году неделя как солдат». Но мысль эта не покидала агронома, и, встретившись на другой день с Лаци, секретарем сельской управы, он повернул разговор на ту же тему.
— Пожалуй, я мог бы кое в чем повлиять на судьбу парня. Фельдфебель Палинкаш пишет, что взял Йошку под свою опеку и что парень заслуживает того: самый старательный в роте. Кроме того, фельдфебель упоминает в письме о вещах куда более важных: что командиром роты у них капитан Хорват… А Хорват… когда-то был моим подчиненным. Если только от него зависит, кого из рядовых куда определить на службу, то можно считать — дело улажено. Это ты, Пишта, ловко придумал.
— Не я, это Ферко первым додумался.
— По душе мне этот Ферко: кто бы подумал, какие умные мысли приходят в голову человеку, который почти не слезает с ларя с овсом… Что, дядюшка Лаци уже уехал?
— Утренним скорым. Очень беспокоится, бедняга…
— Еще бы! Сейчас вся страна взбудоражена, и, к сожалению, причин для этого достаточно.
После отъезда аптекаря погода еще несколько дней оставалась холодной и ветреной. Лес шуршал, шелестел и изредка постанывал. На полях где накрутило заносы по грудь человеку, а где чернели рубцы окаменелых борозд, и даже зайцы побросали свои открытые ветру лежбища и укрылись в чащобе кустарника на опушке леса. Относительно спокойны были только те обитатели леса, на ногах которых имелись копыта: они помогали им добывать корм из-под снега. Холод и ветер придавали им чувство безопасности, потому что в такую погоду охоты никогда не бывает, а в густом черном ельнике ветер чувствовался только вблизи опушки, в глубине же чащобы подушка опавшей хвои хранила тепло и память о лете, а воздух был неподвижен.
Но непогода долго не выстояла, и через неделю проглянуло солнце. Нельзя сказать, чтобы оно пригревало, но и лишенный силы солнечный свет был лучше снега и ветра. В ласковом свете его вдруг зазвенел и запел весь живой мир, от шмыгающих носом ребятишек с салазками до вертких синиц, от возниц, неторопливо развозящих навоз по полям, до шаркающих метлами по дворам стариков — их тоже выманило наружу веселое солнце.
За санями с навозом, конечно же, увязались вороны, вдоль колеи, присвистывая, забегали хохлатые жаворонки, по обочинам дороги расселись на ветках и затрясли хвостами, застрекотали сороки, и ястреб Килли гонял над селом большую голубиную стаю, стараясь отбить от прочих какого-нибудь молодого голубя.
Голуби каждый раз заворачивали назад к колокольне, и тогда, при повороте, хорошо были различимы всплески их крыльев, но ястреб снова и снова отсекал им дорогу и заставлял стаю лететь и полям, где на просторе можно было без всяких помех расправиться с добычей. Дожидаться конца этой гонки было дело долгое, но несомненно, что ястреб — ловкий охотник и свирепый хищник — в конце концов заполучит свою жертву…
А через час те же голуби, лишь числом на одного меньше, мирно ворковали на крыше колокольни: видимо, они считали в порядке вещей, что время от времени один из них достается ястребу на завтрак или обед.
Голуби ворковали, и, хотя это не было призывно любовное воркование, звуки их будили в человеческих сердцах мечты о весне.
Голуби ворковали, забыв все на свете, а вот воробьев не было слышно. Крикливого писка птенцов, тянувших свои клювики в ожидании родителей, в эту пору еще не бывает, а старые воробьи предусмотрительно укрылись в гуще садового кустарника и оттуда стаями налетают на двор, когда там кормят домашнюю птицу или когда Ферко открывает дверь курятника, где в кормушке всегда есть чем поживиться.
Но Ферко махнул на воробьев рукой, сейчас у него нет никаких кровожадных намерений. В старой, заброшенной конюшне несколько десятков ворон дожидаются своей очереди, когда попадут на стол Ху, и попусту губить воробьев незачем. Правда, проку от них никакого, хотя в весеннюю пору они основательно трудятся, уничтожая гусениц и вредных насекомых, но зато осенью они не менее рьяно выклевывают и расхищают спелую пшеницу.
Ферко не жаль, что они подкармливаются рядом с гусями и курами: «Пусть клюют, дармоеды!» — думает он добродушно. Видно, также думают и хозяйки, что сыплют высевки курам, среди которых копошатся воробьи.
«Что с этим народом поделаешь, — думает крестьянка, запуская руку в корзиночку с кормом, — уж так и быть, ешьте, покуда есть что клевать!..»
Итак, воробьи замолкли в кустарнике, словно вымерли, потому как внимание ястреба привлекать не надо, явится он и без зова и уйдет не с пустыми лапами. А если ястреб голоден, то появится над округой не раз, и не два… И это бы еще не беда — не досчитаться одного воробья, — но ястреб хватает без разбора и синиц, и зябликов, и овсянок, и щеглов, а вылетит на охоту самка — та может справиться и с черным дроздом, и пестрым дятлом, и с чибисом или диким голубем. Ястреб — хищник самый вредный, да только посреди деревни стрелять не положено, да и людей не волнует, если ястреб погонится за воробьем. А, как правило, в деревне ястреб охотится именно на воробьев: их тут пропасть, да и крылья у них никудышные… Близ деревни на воробьев ястреб охотится по преимуществу в зимнее время, а летом он разбойничает в лесу, и там от него — погибель пернатым. А ведь охотник он ловкий, вполне мог бы охотиться на мышей, как пустельга или сарыч, но нет, мыши ястреба не привлекают, ему пташек подавай. Бывали случая, что он вытаскивал даже канареек из выставленных на подоконники клеток, с лета разбивая стекло. Конечно, на такое он пускается лишь зимой, когда голод делает его еще более дерзким.
Но сейчас во дворе покой, спокойно и во всем
