терзать добычу и смотрит на самца. Во взгляде ее ответ: «Да, теперь я тоже могу летать за добычей».
— Тогда все в порядке, — трясет перьями Ху и вразвалку ковыляет к устью пещеры. Такова привычка главы семьи; на выступе около входа в пещеру он переваривает ужин и дремлет, но не спит по-настоящему, для глубокого сна время придет лишь на рассвете, когда, по своему обыкновению, Ху скроется в глубь пещеры — где всегда полумрак — на длительный дневной отдых.
Луна, Малый свет, побледнела, а на востоке небо стало чуть светлей, но заметить это может только Ху. Человеку кажется, что все еще стоит глубокая ночь, но рассвет уже недалек.
Солнце еще не появилось над горизонтом, но высоко в небе уже различимы одно-два облачка, и черная полоса леса на противоположном берегу на глазах зеленеет. Задымили первые трубы по дворам деревни. И вот уже запылал, засверкал край небес на востоке, еще немного и откуда-то сбоку пылающим обручем выкатилось солнце, и рассвет мягким пурпуром сбежал с гор и залил весь край.
— Си-и-и… си-и-и! — разнес свой клич черный стриж, будто он давно дожидался этого момента. — Си-и-и… си-и-и! — несется однообразно, хотя для стрижа в этих звуках — целый гимн радости и привет наступающему дню.
— Си-и-и! — подхватывают этот клич остальные стрижи, в ответ им натужно хрипит старый серый ворон и с карканьем тянет к противоположному берегу, где, он знает, его ждет добыча — падаль, оставленная четвероногими хищниками.
— Ка-р, ка-рр! — раздается предупреждающий клич другой вороны, — зр-ря дар-ром каркать возле добычи, и без того нас, ворон, слетится больше, чем нужно!
Затем наступает непривычная тишина. Разом оборвали свои крики серые вороны, стих неугомонно-пронзительный свист стрижей, потому что из своей крепости в скалах появился хозяин воздуха — сокол Шуо.
Смолкла даже легкомысленная славка, начавшая свою песню в кусте шиповника, потому что никто из пернатых не знает, в каком настроении вылетел Шуо из своего гнезда и что у него на уме.
Семья соколов облюбовала небольшую пещеру в той же отвесной скале, где было гнездо Ху, но выше и восточнее него. Пожалуй, Ху был единственным, кто не боялся сокола, но ведь и пути их в воздухе никогда не пересекались. Когда сокол начинал свою утреннюю охоту, Ху сонно моргал на выступе пещеры, а когда вылетал на охоту филин, оба сокола — и самец, и самка — уже сидели в гнезде и ждали наступления ночи. Конечно, Ху мог бы ночью убить сокола — особенно в голодное время, — но это была бы жестокая схватка, а в том краю филинам до сих пор всегда находилась более легкая добыча.
Филин и сокол знали о существовании друг друга и, кажется, оба остерегались встречи, но об этом никто не мог знать наверняка. Во всяком случае Ху отлично был виден торжественный взлет сокола над рекой и, пожалуй, в глубине души филин испытывал нечто похожее на одобрение: ведь в сравнении со стремительным полетом Шуо его полет был чем-то вроде шлепанья вразвалку.
Путь властелина воздуха Шуо был отмечен почтительным молчанием всего птичьего мира, хотя молчание это длилось недолго. Сокол стрелой перенесся на ту сторону реки и исчез в направлении леса.
— Си-и-и… си-и-и! — снова подали голос стрижи, но теперь они этим оповещали, что приметили птицу, которой никто не боялся. Потому что скопа была существом, для теплокровных животных безобидным. Даже лягушкой она перекусывает редко, только если уж очень голодна.
Скопа плавно спустилась из поднебесья к реке, полет ее так неслышен, как течение воды. Скопа описывала круг за кругом и то снижалась до самого водного зеркала, точно видела там что-то интересное, то снова взмывала ввысь, очерчивала новый широкий круг и, паря, застывала на одном месте. Но вдруг она замерла в воздухе, сложила крылья, выпустила когти и с головокружительной высоты камнем ринулась в воду.
На месте ее падения река взбилась белой пеной, и филин Ху подался вперед, — а вдруг птица погибла! — хотя он не раз наблюдал за охотой крылатого рыболова…
Но вот вода вновь забурлила, на поверхности показалась желто-белая головка птицы, последовало несколько тяжелых взмахов крыльев, и скопа, несмотря на мокрые перья, легко взмыла ввысь, держа в когтях большую рыбину. Еще один круг над рекой, и птица-рыболов повернула к гнезду.
— Да, эта знает свое дело, — подумал Ху, — судя по всему, у нее птенцы…
К тому часу вся прибрежная округа уже сияла так, что глазам было больно. Самка филина и птенцы дремали, Ху повернулся, чтобы уйти в глубь пещеры, но прежде чем скрыться, невольно взглянул на небо и отступил назад, чтобы сверкание воды не слепило глаз.
Ху любил подсматривать за жизнью дневных обитателей из глубины пещеры; из сумрака было лучше видно небо и противоположный холмистый склон, над которым сейчас в нетревожимой вышине появился стервятник.
В жизни филина не было случая, чтобы он нос к носу сталкивался с существами, которые питаются одной падалью и летают только днем, однако Ху знал, что встречаются среди стервятников разновидности совсем мелкие и покрупнее и что они всегда появляются там, где на земле чувствуется запах мертвечины и трупного тлена. Среди племени филинов бытовало поверье, будто у стервятников дурной глаз, но Ху все же некоторое время с любопытством следил за его полетом: он мог лететь долго-долго не шелохнув крыльями.
Наконец стервятник скрылся. Ху почесался, почистил перья и забился в самую глубь пещеры, где семья его уже давно спала сладким сном; он хотел последовать ее примеру. Но уснуть Ху не мог: что-то беспокоило его, давило ногу. И действительно, в реальной жизни, не в грезах, у филина отчего-то ослабло, сползло вниз стальное кольцо и больно жало ногу. От этой боли, как ни глубок был дневной сон, Ху проснулся и вернулся к печальной действительности.
Ненавидяще уставился Ху на отгораживающую его от вольного мира проволочную дверцу, сквозь которую он видит только пустой снежный день, клонящийся уже к вечеру. Ничего не видно, ничего не происходит, лишь за стеной хижины шуршат под свежим ветром сухие камышовые вязанки, да быстро, как всегда зимой, темнеет.
Затем пришел вечер, а с ним снова примчался ветер. Но не порывистый, резкий, что срывает крыши с домов, и не тот, что с воем и стоном тащит за собою тяжелые, набрякшие снегом или дождем тучи, а коварный, пронизывающий северный ветер, который не спешит, не несется грозно, но зато проникнет в каждую мелкую щелку, пройдет сквозь каждую неплотно прикрытую дверь, ощупает каждое незастегнутое пальто.
Ферко курил, сидя в конюшне на
