Читаем без скачивания Большие каникулы - Мирча Сынтимбряну

И если вещи обстоят именно таким образом, то я спрашиваю вас, товарищ редактор, можете ли вы хотя бы представить себе, люблю людей?

И все же… все же я думаю, что я… убил человека! (Я начал это письмо неделю тому назад, но последние три слова не мог написать до сегодня, да мне и теперь не верится, что они написаны моей рукой.) Но вот как было дело…

Человек, которого, как мне думается, я убил, пришел ко мне в дом четыре года назад. С первой же минуты — нужно ли об этом говорить? — мое сердце широко для него распахнулось. Не знаю, можете ли вы себе представить, как я был счастлив. Потому что этот человек, заполнивший четыре года моей жизни, был не только человеком, но еще и моим племянником. А сверх того еще — и сиротой! Он был один на всем свете, да еще грязен, голоден и чихал. Нет, я не могу жаловаться: судьба позаботилась о том, чтобы мое счастье было полным. Когда он у меня поселился, он весил 49 килограммов. Рассказывая мне о своих страданиях, он похудел еще, я думаю, на 2–3 килограмма… Прилагаю фотографию. Но выслушайте вкратце его историю. Он был из хорошей семьи. Его отец и мать питали к нему поистине материнскую нежность. Он ведь был один у родителей, а их у него было двое. Что этот человек никогда не знал холода, — ясно само собой. Но то, что родители так и не позволили ему узнать, что такое уголь или дрова или как разжигать огонь, — это уже просто прекрасно! Они все подавали ему на тарелочке. Даже тарелочку. Что за родители! Я думаю, даже воздух, которым дышал их сын, они привозили из горной местности…

Но буду кратким. Как только я вспоминаю об этих прекрасных людях, меня охватывает жалость. Ибо, подчиняясь законам природы, эти два херувима — отец и мать моего несчастного племянника — постарели и умерли… О, законы природы! О, бедный сирота! Нет, я никогда не смогу рассказать о твоих несчастьях со всеми подробностями, как никогда не смогу отблагодарить провидение за то, что ты направил свои стопы ко мне.

Я дал ему переодеться и пригласил к столу; когда я увидел, как он поглощает и мою порцию, меня хватил сердечный удар. От счастья! Через две недели он весил 60 килограммов и называл меня отцом. Когда он дотянул до 80 килограммов, он стал называть меня мамой… а дойдя до 90 — мамочкой…

— Мамочка, приоткрой окно…. мамочка, почисти мне ботинки… мамочка, приготовь мне чай…

Мой бедный племянник вторично обрел тепло семейного очага… Он не делал ни шагу без моего присмотра, а скоро перестал даже и под присмотром… Весил он теперь 100 килограммов и время от времени называл меня мамуся… Но даже это было уже излишним. Стоило ему издать стон, я понимал: ему мешает муха. Я ее прогонял. Если он стонал два раза — я поправлял ему подушку. И ждал. Материнский инстинкт подсказывал мне, что это еще не все. Я стоял, затаив дыхание, и несчастный сирота издавал третий стон. Тогда я подстригал ему волосы в носу…

И я был счастлив, так счастлив, как никогда не бывал в те времена, когда мог лишь растапливать осенью печь, чтобы согрелись мухи или закапывать капли своей чихающей кошке.

Он, конечно, должен был пересечь улицу. О, ужас! На нашей улице такое движение! Он должен был пройти несколько шагов вдоль Дымбовицы — и как раз там, где нет перил… Он должен был подняться на несколько ступенек… Не могу продолжать. Чувствую, что теряю сознание, когда думаю, каким опасностям я его подверг. Не думайте, товарищ редактор, я никогда не прощу себе свое преступное легкомыслие. Но сейчас, в последний момент, я взываю к вам. Я прошу вас от всего сердца, от всей души: помогите мне найти моего несчастного сироту. Как мне примириться с мыслью, что я — человек, который не обидит даже мухи, который склеивает конторским клеем сломленную травинку, убил человека, да еще сироту! Дайте! — умоляю вас на коленях! — дайте в вашей газете объявление! Кто знает, кто видел, кто слышал о нем, пусть откликнется, пусть сообщит вам, а вы сообщите мне. Я твердо верю, что вы совершите этот благородный поступок. Прилагаю фотографию. Он не слишком изменился, мой маленький сирота. Фотография сделана не так давно, 18 ноября 1972 года. Не могу продолжать, меня душат слезы. Потому что через несколько дней, 18 ноября, снова будет его день рождения… Ему исполнилось бы 35 лет

СПОРТ, ИСКУССТВО И ИСТОРИЯ

О МОДЕ Я НЕ МОГУ СКАЗАТЬ ВАМ ничего особенного. Если этот вопрос вас интересует, можете полистать журналы мод, посмотреть витрины или — если вам хочется узнать последний крик моды — прислушаться к разговору семиклассниц. За несколько минут вы узнаете, носят ли еще носки или гольфы, широкие блузки на резинке или узкие, на молнии и т. п.

Но пока я хочу рассказать вам о моде другого рода. Например, в пятом классе нашей школы одно время была мода на волчки, которые подгоняли бичом, и они без конца крутились — на тротуаре, посредине улицы, в классе — где угодно. Потом волчки куда-то исчезли… Остались только бичи, и целый день во дворе, в классе, посередине улицы — где угодно: Хлоп! Хлоп!

Но не прошло и недели, как бичи тоже исчезли, словно сквозь землю провалились. И появились рогатки (об этом еще до сих пор свидетельствует несколько разбитых окон), потом бумажные гармошки, особенно из тетрадок по арифметике, потом…

Да, наконец я подошел к самому главному: потом пришла мода на мотогонки.

На мотогонки? Что ж, для изобретательного человека нет ничего невозможного. Достаточно, например, оседлать парту, ухватить ее снизу руками и гнать по классу, подражая грохоту мотоцикла, особенно на вираже возле учительского стола, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, меняя скорость, поддавая газу и отчаянно сигналя. Но все это лишь тренировка. Зато стоило посмотреть на них на соревнованиях! Тогда парты в глубине класса ставили друг на друга, в два этажа, расчищая путь. Там, в глубине, выстраивались три мотоциклиста. Обычно это были «ассы».: Риза, Тику и Влэдуц. Разогревались моторы. И вдруг, по сигналу, стоявшего за учительским столом судьи соревнований, машины на максимальной скорости срывались с места. Первый достигший стола учителя делал вираж, вступал на прямую линию и — готово! — достигал финиша. Иногда, как на любых гонках, происходили несчастные случаи. Так как центростремительная сила была довольно велика, человек упускал машину из-под контроля, и она ударялась о первое же препятствие: о стену, стол, печь или даже о противника. Тогда тарахтение машины превращалось в протяжное жужжание, с ревом и всхлипываниями…

То, что в деле исчезновения этой моды сыграл свою роль классный руководитель, совершенно ясно. Но какую роль? Вероятно, решающую.

Впрочем, через некоторое время мальчики и сами охладели к этому виду спорта. Скоро только номера, написанные химическим карандашом на майках трех «ассов», да ужасный скрип парт напоминали о том, что самые смелые из пятиклассников когда-то были мотоциклистами.

Зато в классе появилась новая мода. Стрельба по цели. Тир! Откуда взялись ружья? Для изобретательного человека нет ничего невозможного.

У вас есть ключ, гвоздь и кусок бечевки? Тогда все в порядке. Ружье готово. Вы приносите из дому коробку спичек или — чтобы мама не слишком сердилась — только спички, соскабливаете головки, наполняете ими пустой ствол ключа, а потом затыкаете его гвоздем, к которому привязана бечевка! Вот и все. Так сказать, «техническая» часть готова. Остается только установить цель. Это еще проще. Вы переворачиваете парту, рисуете мелом несколько кружочков, выбираете расстояние, в соответствие с правилами соревнования… тщательно прицеливаетесь и… бросаете ключ. Звук получается, как при настоящем выстреле, сильнее или слабее, в зависимости от калибра ружья, и на цели остается отметина — живое свидетельство ловкости стрелка.

Через несколько дней стрелками становятся большинство мальчиков. Но «ассами» остаются все те же Риза, Тику и Влэдуц. Их парты словно переболели оспой, истоптаны ботинками с шипами или издолблены дятлом. Но если появление этой моды покрыто мраком неизвестности, то ее исчезновение можно установить с точностью не только до месяца или дня, но и до часа: это был классный час.

Зато… да, вы угадали! Появилась новая мода — на резьбу.

…Вы, конечно, бывали на выставке гравюры или резьбы по дереву. Не правда ли, вас охватывало чувство восхищения мастерством человека, который при помощи простого долота или ножичка извлекает из бездушного чурбана такие чудеса?! Разумеется, для этого нужно терпение, большое терпение. Недели и даже месяцы приходится вырезывать, выстругивать, выдалбливать… Но, в конце концов, время у маленьких пятиклассников есть, ножики, слава богу, имеются почти у всех, или хотя бы бритвы, а дерево? Дерева полно. Парты словно специально сделаны для того, чтобы их резать. Не все, конечно, были врожденными художниками. Но жажда увековечения обуяла почти всех. Если вы не можете вырезать на парте локомотив на шесть колес, верблюда или птичку, как Риза, Тику или Влэдуц, то имя свое вы во всяком случае можете запечатлеть там навеки. И потом — какое великолепное развлечение на уроках! Скользить карандашом по вырезанным желобкам — красным, когда доходишь до клюва дубоноса, зеленым — когда красишь его лапки, а когда дело доходит до крыльев — каким угодно. А какая прелесть верблюд с фиолетовыми копытами и разноцветными горбами! И можно ли сравнить парту с вырезанным на ней самым аэр о динамичным и самым голубым на свете локомотивом с обыкновенной облезлой партой?