могущего ее себе объяснить. А теперь прозревшего.
Но прозревшего не единомоментно, а последовательно. Путь Мухи начался в далеком пыльном кишлаке Айвадж и закончился здесь, в промозглых ущельях горного массива Катта-Дуван.
— Лихо ты выдал, — улыбнулся Муха, — «На войне нет правильных или неправильных поступков». Или где вычитал?
— Кажется, это Чингисхан, — отшутился я, сдержанно улыбаясь. — А может быть Жуков. Уже не помню.
Муха рассмеялся. Вслед за ним рассмеялся и я. Наш смех, тихий, сдержанный, не мог перебороть утробного рычания двигателя БТРа, не говоря уже о вое ночного ветра, гудевшего в скалах. А потому так и остался здесь. У бронемашины.
Спецгруппа уходила к точке эвакуации рано утром. Они должны были пройти несколько километров по горам, где их подберут вертолеты.
Разведвзводу же предстояло докончить дело с трофейным оружием. Еще вчера особисты тщательно пересчитывали каждый автомат и каждый ящик патронов. Составляли списки, фотографировали навалы пулеметов и автоматов. Изымали все документы и рации, что удалось отыскать в душманских автомобилях. Их работа была закончена. Наша — продолжалась.
Как только предрассветные сумерки более-менее расползлись, пограничники приступили к работе. Бойцы носили всю найденную взрывчатку: мины, гранаты, боеприпасы для ручных гранатометов и минометов в несколько куч, формируя массивные фугасные заряды, в сердце которых помещались тротиловые шашки с капсюлями-детонаторами, которые были у нас на подобный случай.
Другие солдаты сливали с подбитых душманских машин топливо, чтобы позже щедро сдобрить им «костры».
Когда фугасные заряды будут закончены, автоматы, пулеметы, гранатометы и минометы сложат на них кучей или «вигвамом». Обложат все эти навалы цинками с боеприпасами и зальют бензином. Для верности.
Когда взвод снимится с места и отступит на заранее выбранные позиции, чтобы организовать оборону на случай, если взрыв привлечет противника, бойцы подожгут огнепроводный шнур на пять — десять минут. И мы станем ждать, когда же начнется «Большой Салют».
А потом, наконец, отправимся домой. Прочь из этого гиблого места.
Однако такой объем работы займет немало времени. И спецгруппа не станет нас ждать. А потому пришло время прощаться.
Лагерь гудел десятками человеческих голосов, лязгал металлом переносимого и сваливаемого в кучи оружия. Сержанты покрикивали на бойцов. Муха — на сержантов.
Спецгруппа же готовилась к отходу.
— Ну что ж. Неплохая тут, в горах, получилась драчка, а? — смешливо спросил Наливкин, когда я, попрощавшись со старшиной Черепановым и капитаном Шариповым, подошел и к нему.
— Не то слово, товарищ майор, — сказал я со спокойной улыбкой.
Наливкин вдруг посерьезнел. Украдкой заозирался. Потом слегка подался ко мне.
— Надо мне кое-что тебе сказать, Саша. Сказать, что надолго мы с тобой не прощаемся. Уж не знаю, куда тебя Родина пошлет в следующий раз, но я знаю точно — мы с тобой еще пересечемся.
— Хотелось бы, при более приятных обстоятельствах, — не снимая улыбки, сказал я.
— Хотелось бы за рюмочкой водочки, — лицо Наливкина снова сделалось веселым, правда, ненадолго. Почти сразу он снова нахмурился. — Правда, это маловероятно. Да, и еще: остерегайся Орлова, понял? Остерегайся любого, кто придет из КГБ и заинтересуется тобой.
— А ГРУ мне тоже стоит остерегаться?
Наливкин потемнел лицом еще сильнее. А потом честно признался:
— Я не знаю. Но знаю, что я всегда на твоей стороне, Саня.
— Спасибо, товарищ майор. Бывайте.
Когда мы с Наливкиным распрощались, я приблизился к Алиму. Канджиев, подготовленный к переходу, лежал на носилках. Рядом сидела Махваш. Они о чем-то болтали. Оба обратили ко мне свои лица.
— Прощаетесь? — спросил я.
— Она спросила, не умираю ли я, — со слабой улыбкой проговорил Канджиев.
Лицо Алима все еще выглядело румяным от высокой температуры, но его больше не колотило. Обильная испарина не выступала на лбу.
— И что ты ей ответил? — я ухмыльнулся.
— Ответил, что со мной все будет хорошо.
Махваш вдруг потянула меня за рукав, издав при этом звонкое детское «М-м-м». Я опустился к девочке, сидящей на коленях рядом с носилками Алима. Девочка буркнула что-то на дари. А потом протянула мне… сухарик.
— Она говорит тебе спасибо, Саша, — снова улыбнулся Алим. — Говорит спасибо, что ты защитил ее от отца.
Улыбка, впрочем, быстро сошла с губ Алима. Он сделался серьезным.
— Она говорила мне, что хочет домой, к дедушке, в Хумри.
— Я передам Мухе, — кивнул я. — И прослежу за тем, чтобы Махваш оставалась в безопасности.
— Двигай! — раздался вдруг злой, резкий голос конвоира.
Мы с Махваш почти синхронно подняли головы. Даже Алим нашел в себе силы, чтобы обернуться на его голос.
Это конвоиры из ДШМГ вели пленных: Халим-Бабу, Сахибзада и… Мирзака.
Девочка встала. Зло уставилась на отца.
Когда Мирзак появился в лагере, девчонка сильно пугалась его присутствия. Старалась лишний раз не шастать тут и там. Не подходить к солдатам, с искренним, детским любопытством наблюдая за тем, чем же они занимаются. Потом осмелела. Стала выходить снова, но даже тогда держалась подальше от места, где держали пленных. И не попадалась на глаза Мирзаку.
А теперь он ее заметил. Увидел, как девчушка смотрит ему в глаза без всякого страха, зато с отвращением и злостью.
И Мирзак не выдержал.
— Махваш! — позвал он.
— Молчать! — крикнул конвоир.
— Махваш, тебе лучше уйти, — поднялся я и положил руку ей на плечо, чтобы увести.
— Махваш! — снова закричал Мирзак, казалось, не обращая никакого внимания ни на что, кроме девочки.
— Пойдем. Я отведу тебя… — начал было я, когда пленные проходили совсем рядом.
А потом Мирзак вдруг пихнул одного из конвоиров в плечо, да так сильно, что пограничник повалился на землю, споткнувшись через неудачно попавшиеся на пути камни.
Второго бойца, пока тот не успел вскинуть автомат, он пнул в пах. А потом, кривя страшное одноглазое лицо, рванулся к девчонке, протягивая грязные и покрытые засохшей кровью связанные руки.
Девчонка не вскрикнула. Только глухо выдохнула, пятясь и заслоняя руками голову.
Тогда я шагнул вперед. Шагнул и заслонил собой Махваш. Встал между ней и обезумевшим от злости Мирзаком.
Глава 18
Я стоял, заслонив собой девочку. Мирзак мчался на меня, казалось, совсем не видя никаких препятствий. Мирзак смотрел на меня. Вернее, сквозь меня. Лицо его, уродливое, раненное, искаженное большой гематомой, едва открывшей правый глаз, еще сильнее искривилось от злости. Разбитые губы разомкнулись, показав грязные от засохшей крови, щербатые зубы.
Махваш прижалась к моему бедру маленьким испуганным воробушком. Я почувствовал, как ее маленькие ручки сжимают, комкают мои пыльные, защитные брюки, а тело излучает тепло. Нет, не просто тепло — жар, вызванный ударом адреналина в крови ребенка.
Я нащупал взглядом взгляд Мирзака. И
