нитей вспыхнут золотом и в стороны расползутся.
– Подожди! – крикнула Фира, когда Руслан замахнулся вновь, ибо нужды в том не было. – Подожди…
Длинная узкая прореха мерцала и ширилась на глазах, словно искра упала на полотно, и теперь чары тлели и разлетались по ветру пеплом. И вскоре перед ними зияла огромная дыра посреди ничего, за которой так же властвовал вечер, но будто бы не такой поздний – тающие солнечные лучи еще цеплялись за траву и камни и озаряли тропу.
Фира первая взобралась в седло, следом взлетели на коней и Ратмир с Русланом, все еще стремящиеся обогнать друг друга, победить в каком-то неведомом споре.
– А теперь, – начал хан, когда вороной, Буран и Кхас перенесли их на другую сторону, – я надеюсь услышать вашу занимательную историю. Про великанов, волшебные мечи и бородатого колдуна. Похвалите мое терпение, извелся весь уже, но молчал.
Руслан в ответ проворчал что-то грубое, а Фира обернулась.
Дыра вроде как стала меньше, срасталась словно, и в этом золотом кольце, как на дне колодца, виднелись очертания чудских изб и размытая тень рогатого мальчишки.
Он просто стоял и… кажется, махал им вслед рукой.
Глава IV
Получив дозволение не возвращаться в гарем, Людмила сама выбрала новые покои. И пусть они мало походили на те, первые, с фруктовым садом за окном, зато оказались светлыми и просторными, и никто здесь не смотрел косо, не смеялся за спиной и в лицо, не закатывал глаза и не говорил гадостей. А еще, не сталкиваясь с наложницами каждый день, можно было вообразить, будто их и вовсе не существует.
Не то чтобы Людмила в этом нуждалась, но отчего-то всякий раз, выскальзывая в сень и семь раз открывая ближайшую дверь, первым делом пыталась невзначай выведать, навещал ли Черномор Мерьем или кого другого. Мол, как там у них житье-бытье, не тоскуют ли, не упрекают ли его в невнимании…
Щеки при этом полыхали кострами, ладони делались влажными и скользкими, и думалось, что все-то Черномор видит и понимает, все-то читает по ее лицу. Но, похоже, не отличался он такой уж прозорливостью, ибо не щурился в ответ с подозрением, не улыбался даже, не глумился над ее уловками, лишь спокойно сказывал, что у девиц есть все необходимое и встречи с ним не больно-то им надобны.
Хорошо бы так…
То есть Людмиле, конечно, без разницы, кому там чего надобно и кто куда ходит, но хорошо, если все довольны.
Вот сама она была к этому крайне близка, потому что снова могла видеть чудеса Нави и говорить с Черномором без утайки почти обо всем на свете. Почти…
Он все еще мрачнел, стоило заикнуться о прогулке в Явь, но хоть в хляби черные боле не окунал, да и в конце концов Людмила перестала напрашиваться. А вот смотреть и слушать не перестала. Рано или поздно упомянет он нечто важное, дельное, или ненароком покажет спасительный выход, или вовсе смягчится и поймет, что негоже отвергать целый мир, что там тоже полно чудес и даже для колдуна найдется уголок.
Кто-то явно внушил ему обратное, и Людмила гневалась на неведомых обидчиков едва ли не сильнее, чем на самого Черномора, так привыкшего окружать себя тайной, что не пробьешься сквозь эту стену, не достучишься. Только один раз, единственный, когда она упомянула ораву родных братцев, в которых так сложно не запутаться, он вдруг явил ей свою боль. Мимоходом, на краткий миг, но, почитай, слегка раскрылся.
– Мой брат называл меня мелким, ничтожным и недостойным, – произнес без всякой злобы, но с улыбкой, от какой обыкновенно мурашки бегут по коже и в груди холодеет, а Людмила взяла да залюбовалась. – Говорил, что я позор всего рода, как будто я в ответе за то, каким уродился.
Она не сразу уловила суть, потом нахмурилась и оглядела его с ног до головы. Лицо опять потеплело, но не признать очевидное Людмила не могла: Черномор был прекрасен, а брат его, верно, сам уродился межеумком, раз думал иначе.
Или речь шла о нутре колдовском?
Она встряхнулась и, с трудом оторвав взгляд от широкой груди, едва прикрытой шелковой рубахой, всмотрелась в темно-вишневые глаза:
– Ты был другим, и это его гневило?
– Да! – воскликнул Черномор почти удивленно, словно не ожидал понимания, но тут же добавил куда спокойнее: – Впрочем, время все расставило по местам. Я здесь и полон сил, а он лишен всего, кроме головы, и обречен вечность наблюдать, как гниет и разлагается его любимый мирок.
– Боги справедливы, – неуверенно пробормотала Людмила, и он усмехнулся:
– Ну да, боги.
То был важный разговор, сокровенный. Хоть так и осталось неясным, что стряслось между братьями, да и после Черномор к прошлому уже не обращался, все ж именно в этот миг Людмила будто узрела его настоящего. Раненного тем, кто должен был оберегать.
Не потому ли драгоценности его – девы прелестные со всех концов света – ныне томились взаперти, сокрытые от грязи и жестокости Яви? Не спасал ли он их, сам себе в том не признаваясь?
Людмила много размышляла о его выборе и порой выдумывала наложницам суровых отцов, коварных мачех и нелюбых женихов, а потом вспоминала о себе и встряхивалась. Разве ж ей самой довелось со злом столкнуться? Разве не была ее жизнь светла и беззаботна? Разве грозило ей что-то ужасное или смертельное, кроме… скуки?
Вот в нее в последние дни верилось все сильнее, и после каждой беседы с Черномором, после каждой прогулки, после новых неведомых уголков Нави, наполненных ароматами чар и свежескошенной травы, лунным светом и березовым соком, облаками и бабочками, утренней росой и звездной пылью, образ Руслана мерк и размывался. А может, становился как раз таким, каким и был всегда, пока Людмила сама его яркими цветами не раскрасила.
«Мальчишку своего выбрала чужим умом, не разглядев, что он-то как раз твой огонь своей унылой водой затушит».
Слова, прежде вызывавшие возмущение, теперь все чаще всплывали в голове и откликались в сердце… почти согласием.
Людмила отнюдь не радовалась похищению, но часто воображала, где была бы теперь, кабы не вороново перо да дым колдовской, и как смотрела бы вокруг, если б не узрела в вещих чарах грядущее. Пожалуй, увез бы ее Руслан к южным берегам и сам бы не узнал, что не их то дорога. Не их судьба. Не их счастье. Возможно, они бы до седых волос смотрели друг на друга с нежностью и не горевали об упущенном, но поскольку все уже переменилось… разве так уж плохо в краю волшебном задержаться? Тем паче той, что всю жизнь в тереме проторчала!
Так что Людмила искала выход, конечно, искала, но и чувства, искрившиеся в груди, на кончиках пальцев и на языке, давить не собиралась. Она жаждала большего: чтоб сбивалось дыхание и горела кровь, чтоб каждый новый день как новый мир и чтобы без оглядки на других, которым все равно не угодишь, как ни старайся.
Словом, очутившись в плену, Людмила упивалась свободой. Пока не поняла, что морок этот пострашнее истинной темницы.
* * *
Все началось и закончилось на дне морском, скрывавшемся за лазоревой дверью с белыми полосками.
Стоило Черномору ее открыть, и вода, густая, темная, заколыхалась в проеме, который заполняла до краев, запузырилась, позвала. Людмила не сразу поняла, куда шагает, а когда опомнилась – море уже было повсюду. То ли давило со всех краев, то ли ласкало, то ли обнять силилось.
Людмила ахнула невольно, но ничего не услышала, и не хлынула вода ни в рот приоткрытый, ни в нос, не полилась в нутро, не оборвала дыхание.
«Мы – дым, – раздался в голове голос Черномора. – Мы – пыль».
Губы его оставались сомкнуты и кривились слегка в полуулыбке, глаза мерцали алым, а борода, что зверь прирученный, шныряла вокруг, оплетала их тела, сближая, и снова распрямлялась да резвилась, принимая форму всякого, кто проплывал поблизости. То стайкой рыбок приплясывала, то изгибалась коньком, то распадалась на части и важно колыхалась в воде, будто щупальца осьминога.
Людмила подалась вперед, и шаг ее оказался плавным, но быстрым – не мешала толща морская идти, подбадривала. Только сарафан дурил, к коленям поднимался, и волосы, нынче не собранные в косу, все норовили вверх да в стороны расползтись и переплестись с игривой бородой
